- Автор темы
- #1
Имя: Martini
Фамилия: Blackero
Дата рождения: 11.05.1982
Место рождения: Астория, штат Орегон, США
Национальность: USA
Рост: 186
Вес: 78
Телосложение: Накаченное
Цвет волос: Темно-Бирюзовые
Цвет глаз: Черные
Татуировки: Имеются
Фрэнк работал на разборке старых автомобилей на выезде из города, ближе к национальному лесу Сиусло. Дело это грязное, тяжелое, но Фрэнк его любил. Ему нравилось разбирать искореженные машины на запчасти, находить в груде металлолома что-то еще пригодное для жизни. Молчаливый, упрямый, он привык полагаться только на свои руки и голову. Мечтал он с детства об одном: чтобы у его будущей семьи был свой угол и чтобы дети не знали нужды. Правда, нужды они всё равно хлебнули, но Фрэнк сделал всё, что мог.
Роза, мать Мартини, была полной противоположностью мужа. Маленькая, быстрая, с вечно блестящими глазами и тонкими, исколотыми иголками пальцами. Работала она швеёй в маленьком ателье на Коммершал-стрит, в старом здании еще с довоенных времен. Из старого платья она могла сделать новое, из лоскутков — одеяло, а из ничего — вкусный ужин. Роза была душой их маленькой семьи. Пока Фрэнк молчал и чинил во дворе калитку, она щебетала без умолку, рассказывала новости, перемывала косточки соседям, смеялась звонко и заливисто. Познакомились они случайно. Роза пришла на разборку искать запчасти для старой швейной машинки «Зингер», которую хотела восстановить. Фрэнк увидел эту хрупкую девушку, копающуюся в горе ржавого металла, и впервые в жизни растерялся. Он помог ей найти нужную деталь, потом проводил до дома. Через год они поженились.
Жили они в старом районе Астории, который местные называли «Юнионтаун» — потому что там селились в основном рабочие с лесопилок и рыбаки. Дома там стояли старые, деревянные, еще постройки начала века, окна соседей почти касались друг друга. До исторического центра с его знаменитым столетним мостом через реку Колумбия было рукой подать, но они редко туда ходили — не по карману. Квартира у них была маленькая, тесная, но Роза умела создавать уют даже в будке. Занавески, вышитые своими руками салфетки на старой тумбочке, цветы на подоконниках. Фрэнк постоянно что-то мастерил: то починит шатающийся стул, то приделает новую полку на кухне. Роза же вечерами шила, напевая себе под нос старые песни, которые сама же и придумывала.
Вскоре у них родился сын. Назвали его Мартини — красивое, необычное имя, которое Роза вычитала в каком-то старом романе. Фрэнк сначала морщился: «Мартини, как коктейль какой-то». Но потом привык и звал сына просто Тини. Родители души не чаяли в мальчишке. Роза видела в нём своё продолжение, надеялась, что он вырастет образованным, выбьется в люди, уедет из этого сырого городишки куда-нибудь в Портленд или вообще в Сан-Франциско. Фрэнк же молча радовался, когда замечал, как сын возится с железками во дворе. «Из него выйдет толк, — думал он, — руки у парня на месте». Они не знали тогда, что судьба приготовила их сыну совсем другой путь, и что удар молнии в семилетнем возрасте перечеркнет все их мечты о спокойной жизни для Мартини.
Мать, Роза, всё так же работала в ателье на Коммершал-стрит, руки её вечно были исколоты иголками, пахло от неё тканью и утюгом. Отец, Фрэнк, пропадал на разборке машин за городом. Денег вечно не хватало, но Роза умела из старого платья сделать новое, а из ничего — сварить обед. Мартини рос пацаном шустрым, но не хулиганистым. Любил он возиться с отцовскими железками, пытался собирать из ржавых болтов и гаек какие-то свои механизмы. В школе учился так себе — тройки с натяжкой, потому что всё время витал в облаках и рисовал на полях тетради человечков, похожих на трансформеров из дешёвых комиксов, которые продавались в аптеке на углу.
Тот день, седьмое августа, запомнился духотой. Для Астории это редкость — обычно здесь прохладно и ветрено, но в тот год случилась аномальная жара. Воздух стоял плотный, как кисель, даже знаменитые туманы отступили. Небо с утра было чистое, но к обеду откуда-то с океана натянуло сизую тучу. Она росла прямо на глазах, тяжелая, злая, закрывая солнце. Все взрослые попрятались по домам, захлопнули ставни. А Мартини как раз нашёл во дворе старый ржавый велосипедный звонок и пытался прикрутить его к калитке. Мать крикнула из окна, чтобы шёл домой, но он хотел доделать.
Громыхнуло так, что, говорят, у соседей со стены упала полка с посудой, а через пару кварталов сработала сигнализация у рыбацких фургонов. Мартини даже не понял сначала, что случилось. Была вспышка — ярче солнца, и словно кто-то ударил его по лицу огромной тяжёлой палкой. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, во рту появился привкус металла, как будто языком лизнули батарейку, только в тысячу раз сильнее. Очнулся он уже на земле, рядом с дымящейся калиткой. Рядом на коленях стояла мать, трясла его за плечи и плакала. Она выскочила под ливень, как только увидела вспышку во дворе.
Самое странное было не в том, что молния ударила в трёх метрах от него. Самое странное было на его лице. Сбоку, у самого правого глаза, на коже проявился ожог. Но не простой волдырь, как от плиты. А узор, похожий на ветку дерева или на карту маленькой реки. Тонкие, причудливые линии, будто кто-то чертил их раскалённой иглой под кожей. Врачи в местной больнице на Эксчейндж-стрит только руками разводили. Говорили, повезло, что глаз не задел, а шрам… ну, шрам и шрам, с кем не бывает. Заживёт, побелеет. Но он не побелел. Он так и остался на лице Мартини — тёмно-красный, чуть заметный рисунок, который менялся в зависимости от погоды. Перед дождём он начинал чесаться и розоветь.
После того случая Мартини будто подменили. Он перестал быть просто обычным пацаном из рабочего района Астории. Он стал тише, задумчивее. Мог среди игры замереть и посмотреть на небо, которое здесь вечно хмурое. Другие дети, конечно, быстро пронюхали про шрам. Сначала дразнили «Меченым» и «Искрой». Мартини пару раз подрался, разбил нос одному обидчику, и его оставили в покое. Но чувствовал он себя всё равно чужим. Как будто тот удар током не просто кожу ему обжёг, а что-то внутри переключил. Включил какую-то лампочку, которая горела теперь постоянно.
Но Мартини не мог не париться. В шестнадцать лет он увлёкся физикой, точнее, электричеством. Учебники, которые в школе пылились на полках, он таскал домой стопками. Нашёл старый радиоприёмник на помойке за верфью, разобрал, собрал заново, заставил работать. Потом начал мастерить свои штуки: какие-то катушки Тесла из деталей от старых телевизоров, светящиеся шары. Вся его комната была завалена проводами, паяльниками и платами. Мать боялась, что спалит дом, но у Мартини с огнём (вернее, с электричеством) были особые отношения. Он будто чувствовал ток. Мог взять оголённый провод пальцами — и его не дёргало, только легкое покалывание. Проверял, конечно, не сразу, постепенно, рискуя, но интуиция его не подводила. Он понимал, где напряжение слабое, а где — смертельное. Это пугало его самого, но и притягивало.
Друзей у него было немного. Точнее, один — Томми, толстый добряк из соседнего квартала, чей отец держал маленькую мастерскую по ремонту телефонов на углу Франклин-стрит. Они с Томми могли часами копаться в сломанной технике, обсуждать, как устроен мир. Девушки на Мартини сначала поглядывали — высокий, худой, с тёмными вьющимися волосами и странным, цепким взглядом. Но шрам… он отпугивал. Не уродством, а своей неестественностью. Казалось, что если долго смотреть на этот узор у его глаза, то можно увидеть, как он пульсирует. Мартини это чувствовал и сам стеснялся. Носил чёлку подлиннее, отворачивался, когда говорил с кем-то.
Школу он закончил кое-как. Поступить в нормальный институт не было денег, да и желания особо не было. Тянуло его не к книжкам, а к практике, к железу, к тому, как течёт этот невидимый ток. Он устроился помощником электрика в жилищную контору Астории. Работа была грязная, платили копейки, лазать по подвалам и чердакам старых домов — то ещё удовольствие. Но Мартини кайфовал. Он лазил по старым щиткам, чинил проводку в домах, где её не меняли лет пятьдесят, еще с тех времен, когда город переживал рыбный бум. И там, в этих тёмных, пропахших кошками и сыростью подвалах, он чувствовал себя на своём месте. Он видел проводку, как врачи видят вены на теле пациента. Где пробка, где замыкание, где провод перетёрся — он понимал с одного взгляда.
Он так и не женился. Были у него девушки, но долго с ним никто не выдерживал. То посреди ночи вставал и смотрел в окно на грозу над Тихим океаном, то засыпал с паяльником в руке, то мог уехать посреди свидания, если кому-то срочно нужно было починить проводку в старом районе. Жил он всё в том же доме в Юнионтауне, только теперь занимал весь первый этаж. Роза умерла пять лет назад от сердца, отец переехал жить к своей сестре в пригород Уоррентон, сразу через залив. Мартини остался один, но одиночества не замечал. Его окружали приборы, осциллографы, куча проводов и старых радиодеталей.
Свою квартиру он превратил в настоящую лабораторию. Местные пацаны, которые поначалу боялись его, теперь таскали ему сломанные телевизоры и колонки — Мартини мог починить всё, что работает от розетки или батарейки. Иногда он брал заказы на изготовление необычных светильников. Делал странные лампы, внутри которых, словно застывшие молнии, мерцали фиолетовые разряды. Туристы, заезжающие в Асторию посмотреть на знаменитый мост и старые пакгаузы, иногда покупали их как сувениры, даже не догадываясь, что эти лампы собрал парень со шрамом у глаза, который чувствует ток кожей.
Самая странная история приключилась с ним, когда ему стукнуло тридцать два. В Астории случилась сильнейшая гроза. Такой не было с того самого дня в его детстве. Ветер вырывал деревья с корнем, ливень стеной заливал улицы, волны в океане поднялись выше обычного. Отключилось электричество во всём городе. Мартини, естественно, не спал. Он сидел в темноте, и шрам его горел, как открытая рана. Вдруг он услышал крики с улицы. Выскочил под дождь. Оказалось, у соседнего дома на 11-й улице рухнуло дерево и оборвало высоковольтный провод. Провод упал в лужу, и женщина с маленькой девочкой оказались в ловушке — они стояли на сухом клочке тротуара, окружённые водой, по которой плясали синие искры. Вода — проводник тока. Сделать шаг — значит умереть. Люди стояли вокруг, боялись подойти, ждали аварийку из Портленда.
Мартини не думал. Он шагнул в лужу. Потом рассказывали, что он шёл по воде, а вокруг него расходились круги, но искры гасли, обтекая его ноги, как вода обтекает камень. Он подошёл к женщине, взял девочку на руки, потом вернулся за ней самой. Провёл их через опасную зону, как по сухому. Когда он вышел, люди смотрели на него как на призрака. А Мартини просто стоял под дождём, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Он не чувствовал тока. Совсем. Только лёгкое тепло, идущее от шрама, словно кто-то включил внутри него обогрев.
После этого случая слухи поползли с новой силой. Кто-то говорил, что он продал душу дьяволу, кто-то — что его молния сделала сверхчеловеком. Газетчики из местной "The Daily Astorian" приезжали, хотели взять интервью, но Мартини просто закрыл дверь. Ему не нужна была слава. Ему нужно было понять, что теперь с ним происходит. Он стал ещё глубже зарываться в свои исследования, пытаясь найти научное объяснение. Читал про электромагнитные поля, про проводимость человеческого тела, про то, как молния меняет структуру тканей. Но ответа не находил.
Сейчас Мартини Блекеро за сорок. Он всё так же живёт в Астории, в старом районе, только дом свой подлатал и обшил сайдингом, чтобы океанский ветер не выстужал стены. Мастерская его разрослась, теперь он держит небольшой магазинчик по ремонту электроники на Бонд-стрит, рядом с кофейней, куда заходят туристы. Люди идут к нему не только чинить утюги, но и просто поговорить, спросить совета. Он стал ворчливым, но добрым. Волосы его тронула седина, а шрам у глаза стал почти незаметен, только если приглядеться, или если на горизонте, над Тихим океаном, собирается гроза — тогда он снова проступает, напоминая о том августовском дне.
Он так и не понял, зачем ему это дано. Но он принял это. Иногда, сидя вечером на крыльце и глядя, как над знаменитым асторийским мостом вспыхивают далёкие зарницы, он чувствует это знакомое покалывание в виске. Мартини просто улыбается, достаёт старую потрёпанную паяльную станцию и возвращается к работе. Потому что в этом мире всегда должно быть кому чинить проводку и не бояться грозы.
Итоги
Возможность иметь татуировку на лице в гос. структурах
Фамилия: Blackero
Дата рождения: 11.05.1982
Место рождения: Астория, штат Орегон, США
Национальность: USA
Рост: 186
Вес: 78
Телосложение: Накаченное
Цвет волос: Темно-Бирюзовые
Цвет глаз: Черные
Татуировки: Имеются
Родители
Фрэнк Блекеро никогда не был разговорчивым человеком. Крупный, чуть сутулый, с мозолистыми ладонями, которые вечно пахли машинным маслом и железом. Он принадлежал к той породе мужчин, про которых говорят: «себе на уме». Родился он в небольшом портовом городке Астория, штат Орегон, где и прожил всю свою жизнь. Городок этот затерялся в самом устье реки Колумбия, там, где она впадает в Тихий океан. Местные здесь испокон веков либо рыбачили, либо валили лес, либо работали на консервных заводах. Туман с океана накрывает Асторию чуть ли не каждое утро, а дожди здесь — дело привычное, поэтому народ тут привычный к сырости и не слишком разговорчивый.Фрэнк работал на разборке старых автомобилей на выезде из города, ближе к национальному лесу Сиусло. Дело это грязное, тяжелое, но Фрэнк его любил. Ему нравилось разбирать искореженные машины на запчасти, находить в груде металлолома что-то еще пригодное для жизни. Молчаливый, упрямый, он привык полагаться только на свои руки и голову. Мечтал он с детства об одном: чтобы у его будущей семьи был свой угол и чтобы дети не знали нужды. Правда, нужды они всё равно хлебнули, но Фрэнк сделал всё, что мог.
Роза, мать Мартини, была полной противоположностью мужа. Маленькая, быстрая, с вечно блестящими глазами и тонкими, исколотыми иголками пальцами. Работала она швеёй в маленьком ателье на Коммершал-стрит, в старом здании еще с довоенных времен. Из старого платья она могла сделать новое, из лоскутков — одеяло, а из ничего — вкусный ужин. Роза была душой их маленькой семьи. Пока Фрэнк молчал и чинил во дворе калитку, она щебетала без умолку, рассказывала новости, перемывала косточки соседям, смеялась звонко и заливисто. Познакомились они случайно. Роза пришла на разборку искать запчасти для старой швейной машинки «Зингер», которую хотела восстановить. Фрэнк увидел эту хрупкую девушку, копающуюся в горе ржавого металла, и впервые в жизни растерялся. Он помог ей найти нужную деталь, потом проводил до дома. Через год они поженились.
Жили они в старом районе Астории, который местные называли «Юнионтаун» — потому что там селились в основном рабочие с лесопилок и рыбаки. Дома там стояли старые, деревянные, еще постройки начала века, окна соседей почти касались друг друга. До исторического центра с его знаменитым столетним мостом через реку Колумбия было рукой подать, но они редко туда ходили — не по карману. Квартира у них была маленькая, тесная, но Роза умела создавать уют даже в будке. Занавески, вышитые своими руками салфетки на старой тумбочке, цветы на подоконниках. Фрэнк постоянно что-то мастерил: то починит шатающийся стул, то приделает новую полку на кухне. Роза же вечерами шила, напевая себе под нос старые песни, которые сама же и придумывала.
Вскоре у них родился сын. Назвали его Мартини — красивое, необычное имя, которое Роза вычитала в каком-то старом романе. Фрэнк сначала морщился: «Мартини, как коктейль какой-то». Но потом привык и звал сына просто Тини. Родители души не чаяли в мальчишке. Роза видела в нём своё продолжение, надеялась, что он вырастет образованным, выбьется в люди, уедет из этого сырого городишки куда-нибудь в Портленд или вообще в Сан-Франциско. Фрэнк же молча радовался, когда замечал, как сын возится с железками во дворе. «Из него выйдет толк, — думал он, — руки у парня на месте». Они не знали тогда, что судьба приготовила их сыну совсем другой путь, и что удар молнии в семилетнем возрасте перечеркнет все их мечты о спокойной жизни для Мартини.
Детство
Обычно, когда человек вспоминает своё детство, он думает о чём-то тёплом: бабушкины пирожки, запах сена, коленки, разбитые в кровь во дворе. У Мартини Блекеро всё было примерно так же, пока ему не стукнуло семь лет. Ну, разве что с поправкой на то, что жили они в Астории, в районе Юнионтаун, где старые деревянные дома стояли так тесно, что соседи могли обсуждать ужин, просто высунувшись из окон, а воздух после дождей всегда пах сыростью, тиной и прелыми листьями. Океан был рядом, но их семья была далека от курортной жизни — ветер с воды приносил только холод и влагу.Мать, Роза, всё так же работала в ателье на Коммершал-стрит, руки её вечно были исколоты иголками, пахло от неё тканью и утюгом. Отец, Фрэнк, пропадал на разборке машин за городом. Денег вечно не хватало, но Роза умела из старого платья сделать новое, а из ничего — сварить обед. Мартини рос пацаном шустрым, но не хулиганистым. Любил он возиться с отцовскими железками, пытался собирать из ржавых болтов и гаек какие-то свои механизмы. В школе учился так себе — тройки с натяжкой, потому что всё время витал в облаках и рисовал на полях тетради человечков, похожих на трансформеров из дешёвых комиксов, которые продавались в аптеке на углу.
Тот день, седьмое августа, запомнился духотой. Для Астории это редкость — обычно здесь прохладно и ветрено, но в тот год случилась аномальная жара. Воздух стоял плотный, как кисель, даже знаменитые туманы отступили. Небо с утра было чистое, но к обеду откуда-то с океана натянуло сизую тучу. Она росла прямо на глазах, тяжелая, злая, закрывая солнце. Все взрослые попрятались по домам, захлопнули ставни. А Мартини как раз нашёл во дворе старый ржавый велосипедный звонок и пытался прикрутить его к калитке. Мать крикнула из окна, чтобы шёл домой, но он хотел доделать.
Громыхнуло так, что, говорят, у соседей со стены упала полка с посудой, а через пару кварталов сработала сигнализация у рыбацких фургонов. Мартини даже не понял сначала, что случилось. Была вспышка — ярче солнца, и словно кто-то ударил его по лицу огромной тяжёлой палкой. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, во рту появился привкус металла, как будто языком лизнули батарейку, только в тысячу раз сильнее. Очнулся он уже на земле, рядом с дымящейся калиткой. Рядом на коленях стояла мать, трясла его за плечи и плакала. Она выскочила под ливень, как только увидела вспышку во дворе.
Самое странное было не в том, что молния ударила в трёх метрах от него. Самое странное было на его лице. Сбоку, у самого правого глаза, на коже проявился ожог. Но не простой волдырь, как от плиты. А узор, похожий на ветку дерева или на карту маленькой реки. Тонкие, причудливые линии, будто кто-то чертил их раскалённой иглой под кожей. Врачи в местной больнице на Эксчейндж-стрит только руками разводили. Говорили, повезло, что глаз не задел, а шрам… ну, шрам и шрам, с кем не бывает. Заживёт, побелеет. Но он не побелел. Он так и остался на лице Мартини — тёмно-красный, чуть заметный рисунок, который менялся в зависимости от погоды. Перед дождём он начинал чесаться и розоветь.
После того случая Мартини будто подменили. Он перестал быть просто обычным пацаном из рабочего района Астории. Он стал тише, задумчивее. Мог среди игры замереть и посмотреть на небо, которое здесь вечно хмурое. Другие дети, конечно, быстро пронюхали про шрам. Сначала дразнили «Меченым» и «Искрой». Мартини пару раз подрался, разбил нос одному обидчику, и его оставили в покое. Но чувствовал он себя всё равно чужим. Как будто тот удар током не просто кожу ему обжёг, а что-то внутри переключил. Включил какую-то лампочку, которая горела теперь постоянно.
Юность
В старших классах Мартини стал похож на подростка, который вечно спит на ходу. Не потому что ночами гулял, а потому что ночами он не мог уснуть. Особенно в грозу, которые здесь, на побережье, бывают не так уж часто, но когда приходят — будь здоров. Как только начинало греметь, его словно подбрасывало на кровати. Сердце начинало колотиться, а тот самый шрам — гореть. Он садился у окна и смотрел, как сверкают молнии над старым мостом через Колумбию, считал секунды между вспышкой и ударом, заворожённый этой силой. Мать водила его к врачам в Портленд, к каким-то бабкам в пригороды, даже к священнику в старую лютеранскую церковь на Дуэйн-стрит. Врачи говорили «посттравматический синдром», бабки шептали про «печать», а священник посоветовал чаще причащаться и не думать о плохом. Отец просто хлопал его по плечу и говорил: «Не парься, сын. Живой — и ладно».Но Мартини не мог не париться. В шестнадцать лет он увлёкся физикой, точнее, электричеством. Учебники, которые в школе пылились на полках, он таскал домой стопками. Нашёл старый радиоприёмник на помойке за верфью, разобрал, собрал заново, заставил работать. Потом начал мастерить свои штуки: какие-то катушки Тесла из деталей от старых телевизоров, светящиеся шары. Вся его комната была завалена проводами, паяльниками и платами. Мать боялась, что спалит дом, но у Мартини с огнём (вернее, с электричеством) были особые отношения. Он будто чувствовал ток. Мог взять оголённый провод пальцами — и его не дёргало, только легкое покалывание. Проверял, конечно, не сразу, постепенно, рискуя, но интуиция его не подводила. Он понимал, где напряжение слабое, а где — смертельное. Это пугало его самого, но и притягивало.
Друзей у него было немного. Точнее, один — Томми, толстый добряк из соседнего квартала, чей отец держал маленькую мастерскую по ремонту телефонов на углу Франклин-стрит. Они с Томми могли часами копаться в сломанной технике, обсуждать, как устроен мир. Девушки на Мартини сначала поглядывали — высокий, худой, с тёмными вьющимися волосами и странным, цепким взглядом. Но шрам… он отпугивал. Не уродством, а своей неестественностью. Казалось, что если долго смотреть на этот узор у его глаза, то можно увидеть, как он пульсирует. Мартини это чувствовал и сам стеснялся. Носил чёлку подлиннее, отворачивался, когда говорил с кем-то.
Школу он закончил кое-как. Поступить в нормальный институт не было денег, да и желания особо не было. Тянуло его не к книжкам, а к практике, к железу, к тому, как течёт этот невидимый ток. Он устроился помощником электрика в жилищную контору Астории. Работа была грязная, платили копейки, лазать по подвалам и чердакам старых домов — то ещё удовольствие. Но Мартини кайфовал. Он лазил по старым щиткам, чинил проводку в домах, где её не меняли лет пятьдесят, еще с тех времен, когда город переживал рыбный бум. И там, в этих тёмных, пропахших кошками и сыростью подвалах, он чувствовал себя на своём месте. Он видел проводку, как врачи видят вены на теле пациента. Где пробка, где замыкание, где провод перетёрся — он понимал с одного взгляда.
Взрослая жизнь
К двадцати пяти годам Мартини Блекеро был уже известной личностью в Астории. Не знаменитостью, а тем человеком, к которому звонят, когда свет моргает так, что страшно, или розетка искрит. «Звони Блекеро, — говорили бабки у подъездов на Коммершал, — этот с электричеством на короткой ноге». Это было правдой, хоть никто и не знал всей правды про молнию.Он так и не женился. Были у него девушки, но долго с ним никто не выдерживал. То посреди ночи вставал и смотрел в окно на грозу над Тихим океаном, то засыпал с паяльником в руке, то мог уехать посреди свидания, если кому-то срочно нужно было починить проводку в старом районе. Жил он всё в том же доме в Юнионтауне, только теперь занимал весь первый этаж. Роза умерла пять лет назад от сердца, отец переехал жить к своей сестре в пригород Уоррентон, сразу через залив. Мартини остался один, но одиночества не замечал. Его окружали приборы, осциллографы, куча проводов и старых радиодеталей.
Свою квартиру он превратил в настоящую лабораторию. Местные пацаны, которые поначалу боялись его, теперь таскали ему сломанные телевизоры и колонки — Мартини мог починить всё, что работает от розетки или батарейки. Иногда он брал заказы на изготовление необычных светильников. Делал странные лампы, внутри которых, словно застывшие молнии, мерцали фиолетовые разряды. Туристы, заезжающие в Асторию посмотреть на знаменитый мост и старые пакгаузы, иногда покупали их как сувениры, даже не догадываясь, что эти лампы собрал парень со шрамом у глаза, который чувствует ток кожей.
Самая странная история приключилась с ним, когда ему стукнуло тридцать два. В Астории случилась сильнейшая гроза. Такой не было с того самого дня в его детстве. Ветер вырывал деревья с корнем, ливень стеной заливал улицы, волны в океане поднялись выше обычного. Отключилось электричество во всём городе. Мартини, естественно, не спал. Он сидел в темноте, и шрам его горел, как открытая рана. Вдруг он услышал крики с улицы. Выскочил под дождь. Оказалось, у соседнего дома на 11-й улице рухнуло дерево и оборвало высоковольтный провод. Провод упал в лужу, и женщина с маленькой девочкой оказались в ловушке — они стояли на сухом клочке тротуара, окружённые водой, по которой плясали синие искры. Вода — проводник тока. Сделать шаг — значит умереть. Люди стояли вокруг, боялись подойти, ждали аварийку из Портленда.
Мартини не думал. Он шагнул в лужу. Потом рассказывали, что он шёл по воде, а вокруг него расходились круги, но искры гасли, обтекая его ноги, как вода обтекает камень. Он подошёл к женщине, взял девочку на руки, потом вернулся за ней самой. Провёл их через опасную зону, как по сухому. Когда он вышел, люди смотрели на него как на призрака. А Мартини просто стоял под дождём, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Он не чувствовал тока. Совсем. Только лёгкое тепло, идущее от шрама, словно кто-то включил внутри него обогрев.
После этого случая слухи поползли с новой силой. Кто-то говорил, что он продал душу дьяволу, кто-то — что его молния сделала сверхчеловеком. Газетчики из местной "The Daily Astorian" приезжали, хотели взять интервью, но Мартини просто закрыл дверь. Ему не нужна была слава. Ему нужно было понять, что теперь с ним происходит. Он стал ещё глубже зарываться в свои исследования, пытаясь найти научное объяснение. Читал про электромагнитные поля, про проводимость человеческого тела, про то, как молния меняет структуру тканей. Но ответа не находил.
Сейчас Мартини Блекеро за сорок. Он всё так же живёт в Астории, в старом районе, только дом свой подлатал и обшил сайдингом, чтобы океанский ветер не выстужал стены. Мастерская его разрослась, теперь он держит небольшой магазинчик по ремонту электроники на Бонд-стрит, рядом с кофейней, куда заходят туристы. Люди идут к нему не только чинить утюги, но и просто поговорить, спросить совета. Он стал ворчливым, но добрым. Волосы его тронула седина, а шрам у глаза стал почти незаметен, только если приглядеться, или если на горизонте, над Тихим океаном, собирается гроза — тогда он снова проступает, напоминая о том августовском дне.
Он так и не понял, зачем ему это дано. Но он принял это. Иногда, сидя вечером на крыльце и глядя, как над знаменитым асторийским мостом вспыхивают далёкие зарницы, он чувствует это знакомое покалывание в виске. Мартини просто улыбается, достаёт старую потрёпанную паяльную станцию и возвращается к работе. Потому что в этом мире всегда должно быть кому чинить проводку и не бояться грозы.
Итоги
Возможность иметь татуировку на лице в гос. структурах
