- Автор темы
- #1
ФИО: Ashley Hydrogenc
Дата рождения: 18.11.1956
Возраст: 69 лет
Пол: Мужской
Рост: 185 см.
Вес: 75 кг.
Дети: Отсутствуют
Телосложение: Спортивное
Образование: Высшее юридическое.
Цвет кожи: Светлый.
Цвет глаз: Черные
Место рождения: Харлоу-Бэй
Место проживания: San Andreas, город Los Santos
Национальность: Американец
Татуировки: Блек ворки на все тело, три полоски на носу
Шрамы: Шрамы присутствуют на лице но они скрыты татуировками в виде четырех полос и блек-ворка на шее
Семейное положение: Свободен
Характер: Спокойный.
Личное фото:
Детство
К семнадцати годам он уже понимал, что его место не в Харлоу-Бэй. Он чувствовал, что здесь он всегда будет тем самым мальчиком, с которым произошла странная история. Город, несмотря на свою красоту, давил своей замкнутостью. Он мечтал о больших пространствах, о городах, где никто не знает его прошлого. Решение уехать зрело долго, но окончательно оно оформилось весной, когда он получил письмо от старого знакомого отца, работавшего в типографии в столице. Там предлагали место ученика печатника — работа, которая могла стать началом новой жизни.
Дата рождения: 18.11.1956
Возраст: 69 лет
Пол: Мужской
Рост: 185 см.
Вес: 75 кг.
Дети: Отсутствуют
Телосложение: Спортивное
Образование: Высшее юридическое.
Цвет кожи: Светлый.
Цвет глаз: Черные
Место рождения: Харлоу-Бэй
Место проживания: San Andreas, город Los Santos
Национальность: Американец
Татуировки: Блек ворки на все тело, три полоски на носу
Шрамы: Шрамы присутствуют на лице но они скрыты татуировками в виде четырех полос и блек-ворка на шее
Семейное положение: Свободен
Характер: Спокойный.
Личное фото:
Детство
Ashley Hydrogenc родился 18 ноября 1956 года в крошечном прибрежном поселении Харлоу-Бэй — месте, где жизнь подчинялась ритму приливов и отливов, а горизонт всегда был разделён на два бесконечных пласта — холодное серо-стальное море и низкое, густое небо, почти всегда заволоченное облаками. Этот мир был суров с первого вдоха. Его появление на свет совпало с ночным штормом, когда ветер с океана рвал ставни, волны, набегая на каменную набережную, взметали солёные брызги выше крыши, а в дымном свете керосиновых фонарей тени казались живыми, танцующими между домов.
Семья жила в старом двухэтажном доме, обшитом досками, выкрашенными когда-то в глубокий синий цвет, но теперь выцветшими до блеклого, почти серого оттенка. Окна были узкими, и каждую зиму их заклеивали бумагой, чтобы не пропускали пронизывающий ветер. Доски стен проседали от морской сырости, а внутри всё пропиталось солёным запахом и тихим гулом моря, который никогда не умолкал. Этот дом стоял на пригорке, откуда открывался вид на бухту, и маленький Эшли мог часами наблюдать за сменой приливов, за тем, как вода медленно подбирается к камням, а потом так же медленно отступает, оставляя на песке следы водорослей, ракушек и обломков сетей.
Его отец, Грегори, был моряком дальнего плавания. Он уходил в рейсы на месяцы, иногда на полгода, и каждый раз его возвращение становилось праздником для семьи. Вместе с ним домой приходили запахи далёких портов — острый пряный аромат специй, терпкая нота смолы и машинного масла, дым тлеющих углей в тропических доках. Отец привозил сыну странные подарки: куски кораллов, сушёные звёздчатые цветы, крошечные деревянные фигурки, вырезанные руками неизвестных мастеров. Эти вещи казались осколками иных миров и хранились в отдельном ящике на чердаке.
Мать, Эвелин, была опорой дома. Невысокая, с сильными руками, загрубевшими от стирки и работы в огороде, она умела ухаживать за каждым уголком хозяйства. Даже в холодные сезоны ей удавалось выращивать скромные овощи в маленьком тепличном пристройке, а вечерами она садилась за педальную швейную машину и шила одежду для соседей. Иногда, при свете керосиновой лампы, она читала сыну вслух старые книги — чаще всего истории о мореходах, о маяках, о людях, которые жили и умирали в борьбе со стихией. Эти слова запечатлевались в его памяти не как сказки, а как предупреждения.
С раннего возраста Эшли отличался молчаливой наблюдательностью. Он предпочитал одиночные прогулки по берегу шумным играм соседских детей. Иногда он часами мог сидеть на плоском камне, наблюдая за чайками, которые выхватывали из воды рыбу, или за тем, как рыбачьи лодки возвращаются в порт, медленно рассекая утренний туман. Особенно его манили зимние шторма. В такие дни море казалось живым существом, которое дышит тяжело и рвано, гневно бьёт себя о скалы и всё же отступает.
На чердаке дома хранилось много старых вещей. Там стояли сундуки деда, в которых лежали морские карты с потускневшими чернилами, ржавые компасы, штормовые лампы и дневники, исписанные мелким почерком. Подолгу сидя там, Эшли перебирал страницы, на которых штрихами были обозначены далёкие земли, острова и опасные рифы. Эти карты казались живыми — каждая линия на них хранила чью-то судьбу.
Зимой, когда штормы делали море опасным и рыбацкие лодки оставались на берегу, жизнь в посёлке замедлялась. В такие вечера мальчик засиживался за столом, рисуя простым карандашом и углём. Его первые рисунки были грубыми, но уже в них проявлялась необычная внимательность к деталям: он аккуратно передавал излом линий скал, тяжесть облаков, отражение луны в тёмной воде.
Юность
Юность Эшли пришлась на рубеж шестидесятых и семидесятых годов — время, когда за пределами Харлоу-Бэй мир кипел событиями. В больших городах проходили демонстрации, рождались новые музыкальные направления, менялись представления о свободе. Но здесь, на краю земли, всё шло по-прежнему. Радио, стоящее на прилавке местной лавки, было единственным окном во внешний мир, но треск эфира и глухие голоса дикторов делали его далёким и почти нереальным.
В четырнадцать лет с ним произошёл случай, который навсегда изменил и внешность, и восприятие окружающих. Летом 1970 года в порт пришёл грузовой корабль с химическими веществами для завода на материке. Разгрузка шла в спешке — приближалась буря, и рабочие торопились успеть до прилива. Один из контейнеров получил повреждение. Когда Эшли стоял на пирсе, наблюдая за процессом, в воздух вырвалось облако едкого газа. Резкий запах ударил в лицо, горло обожгло, глаза защипало так, будто в них насыпали песка. Он упал на колени, задыхаясь, и почти ничего не видел.
Его доставили в городскую больницу, где он провёл несколько недель. Врачи спасли зрение, но последствия остались навсегда. Радужка обоих глаз стала почти чёрной, зрачки выглядели расширенными постоянно. Этот взгляд был непривычен и даже пугающ для жителей маленького посёлка, и с того дня он стал для них «темноглазым».
В подростковые годы он всё больше замыкался в себе. Он начал носить тёмные очки даже в пасмурные дни — не для защиты от солнца, а чтобы избежать пристальных взглядов. Он продолжал рисовать, но его работы стали другими: в них исчезли солнечные берега и лёгкие облака, появились тёмные горизонты, штормовые небеса, мрачные силуэты маяков.
Семья жила в старом двухэтажном доме, обшитом досками, выкрашенными когда-то в глубокий синий цвет, но теперь выцветшими до блеклого, почти серого оттенка. Окна были узкими, и каждую зиму их заклеивали бумагой, чтобы не пропускали пронизывающий ветер. Доски стен проседали от морской сырости, а внутри всё пропиталось солёным запахом и тихим гулом моря, который никогда не умолкал. Этот дом стоял на пригорке, откуда открывался вид на бухту, и маленький Эшли мог часами наблюдать за сменой приливов, за тем, как вода медленно подбирается к камням, а потом так же медленно отступает, оставляя на песке следы водорослей, ракушек и обломков сетей.
Его отец, Грегори, был моряком дальнего плавания. Он уходил в рейсы на месяцы, иногда на полгода, и каждый раз его возвращение становилось праздником для семьи. Вместе с ним домой приходили запахи далёких портов — острый пряный аромат специй, терпкая нота смолы и машинного масла, дым тлеющих углей в тропических доках. Отец привозил сыну странные подарки: куски кораллов, сушёные звёздчатые цветы, крошечные деревянные фигурки, вырезанные руками неизвестных мастеров. Эти вещи казались осколками иных миров и хранились в отдельном ящике на чердаке.
Мать, Эвелин, была опорой дома. Невысокая, с сильными руками, загрубевшими от стирки и работы в огороде, она умела ухаживать за каждым уголком хозяйства. Даже в холодные сезоны ей удавалось выращивать скромные овощи в маленьком тепличном пристройке, а вечерами она садилась за педальную швейную машину и шила одежду для соседей. Иногда, при свете керосиновой лампы, она читала сыну вслух старые книги — чаще всего истории о мореходах, о маяках, о людях, которые жили и умирали в борьбе со стихией. Эти слова запечатлевались в его памяти не как сказки, а как предупреждения.
С раннего возраста Эшли отличался молчаливой наблюдательностью. Он предпочитал одиночные прогулки по берегу шумным играм соседских детей. Иногда он часами мог сидеть на плоском камне, наблюдая за чайками, которые выхватывали из воды рыбу, или за тем, как рыбачьи лодки возвращаются в порт, медленно рассекая утренний туман. Особенно его манили зимние шторма. В такие дни море казалось живым существом, которое дышит тяжело и рвано, гневно бьёт себя о скалы и всё же отступает.
На чердаке дома хранилось много старых вещей. Там стояли сундуки деда, в которых лежали морские карты с потускневшими чернилами, ржавые компасы, штормовые лампы и дневники, исписанные мелким почерком. Подолгу сидя там, Эшли перебирал страницы, на которых штрихами были обозначены далёкие земли, острова и опасные рифы. Эти карты казались живыми — каждая линия на них хранила чью-то судьбу.
Зимой, когда штормы делали море опасным и рыбацкие лодки оставались на берегу, жизнь в посёлке замедлялась. В такие вечера мальчик засиживался за столом, рисуя простым карандашом и углём. Его первые рисунки были грубыми, но уже в них проявлялась необычная внимательность к деталям: он аккуратно передавал излом линий скал, тяжесть облаков, отражение луны в тёмной воде.
Юность
Юность Эшли пришлась на рубеж шестидесятых и семидесятых годов — время, когда за пределами Харлоу-Бэй мир кипел событиями. В больших городах проходили демонстрации, рождались новые музыкальные направления, менялись представления о свободе. Но здесь, на краю земли, всё шло по-прежнему. Радио, стоящее на прилавке местной лавки, было единственным окном во внешний мир, но треск эфира и глухие голоса дикторов делали его далёким и почти нереальным.
В четырнадцать лет с ним произошёл случай, который навсегда изменил и внешность, и восприятие окружающих. Летом 1970 года в порт пришёл грузовой корабль с химическими веществами для завода на материке. Разгрузка шла в спешке — приближалась буря, и рабочие торопились успеть до прилива. Один из контейнеров получил повреждение. Когда Эшли стоял на пирсе, наблюдая за процессом, в воздух вырвалось облако едкого газа. Резкий запах ударил в лицо, горло обожгло, глаза защипало так, будто в них насыпали песка. Он упал на колени, задыхаясь, и почти ничего не видел.
Его доставили в городскую больницу, где он провёл несколько недель. Врачи спасли зрение, но последствия остались навсегда. Радужка обоих глаз стала почти чёрной, зрачки выглядели расширенными постоянно. Этот взгляд был непривычен и даже пугающ для жителей маленького посёлка, и с того дня он стал для них «темноглазым».
В подростковые годы он всё больше замыкался в себе. Он начал носить тёмные очки даже в пасмурные дни — не для защиты от солнца, а чтобы избежать пристальных взглядов. Он продолжал рисовать, но его работы стали другими: в них исчезли солнечные берега и лёгкие облака, появились тёмные горизонты, штормовые небеса, мрачные силуэты маяков.
К семнадцати годам он уже понимал, что его место не в Харлоу-Бэй. Он чувствовал, что здесь он всегда будет тем самым мальчиком, с которым произошла странная история. Город, несмотря на свою красоту, давил своей замкнутостью. Он мечтал о больших пространствах, о городах, где никто не знает его прошлого. Решение уехать зрело долго, но окончательно оно оформилось весной, когда он получил письмо от старого знакомого отца, работавшего в типографии в столице. Там предлагали место ученика печатника — работа, которая могла стать началом новой жизни.
В тот день, когда он сообщил матери о своём решении, море было спокойным, и только лёгкий ветер шевелил бельё на верёвке во дворе. Эвелин молча кивнула. Она понимала, что сыну нужно уйти, чтобы найти себя. Через неделю он уехал на старом автобусе, который ходил два раза в день. Когда посёлок остался позади, Эшли впервые почувствовал странное сочетание тревоги и свободы, как будто он сорвался с якоря и вышел в открытое море.
Взрослая жизнь
Переезд в столицу стал для Эшли резким разрывом с прежней жизнью. Город встретил его шумом, каменными фасадами, запахом угольного дыма и влажного асфальта. Первое время он жил в маленькой комнате на чердаке старого дома, окна которой выходили на узкий переулок, где даже днём почти не было солнца. С потолка свисали потемневшие балки, а сквозь щели в раме просачивался уличный гул — стук колёс по брусчатке, крики торговцев, лязг трамваев.
Работа в типографии оказалась тяжёлой, но в ней было что-то завораживающее. Огромные печатные машины гудели и дрожали, как живые, металлические валы вращались, сливаясь в единый ритм, а запах свежей типографской краски смешивался с теплом нагретого металла. Поначалу он был всего лишь учеником — подавал листы, переносил стопки бумаги, чистил оборудование. Но постепенно его начали подпускать к процессу набора, а потом и доверили мелкие заказы.
Вечерами он продолжал рисовать. В столице он впервые увидел художественные лавки с настоящими наборами туши, угля, акварели. Его работы становились всё более мрачными и детальными: он экспериментировал с резкими контрастами, часто изображал одинокие фигуры на фоне бескрайних пейзажей или улиц, уходящих в туман. Иногда он бродил по набережной большого порта, наблюдая за огромными грузовыми судами, и невольно сравнивал их с теми рыбацкими лодками, что знал в детстве.
В двадцать три года он познакомился с женщиной по имени Мариэль, которая работала корректором в той же типографии. Её спокойный, мягкий характер резко контрастировал с его сдержанной и настороженной натурой. Она была одной из немногих, кто не задавал лишних вопросов о его глазах, но всегда умела уловить его настроение. Их отношения развивались медленно, но постепенно она стала тем человеком, с которым он начал делиться своими мыслями и планами.
К началу восьмидесятых Эшли оставил работу в типографии и занялся оформлением книг и журналов в частном издательстве. Это дало ему больше свободы, и он начал выставлять свои рисунки в маленьких галереях. Его работы не приносили большого дохода, но начали находить своих зрителей.
Однако город, несмотря на новые возможности, изматывал его. Постоянный шум, серые улицы и ощущение, что каждый день похож на предыдущий, вызывали усталость. К тому же, политическая и экономическая обстановка становилась всё более напряжённой — в воздухе висела тревога, и многие говорили о надвигающихся переменах.
В середине восьмидесятых он с Мариэль переехал в тихий промышленный городок у реки, где он получил работу в архитектурном бюро, занимаясь графическим оформлением проектов. Здесь жизнь текла медленнее, но и более замкнуто. Он всё реже показывал свои работы на публике, а больше рисовал «для себя» — для того, чтобы зафиксировать мир, как он его чувствовал.
С годами его характер становился ещё более сдержанным. Он всё меньше участвовал в светских встречах, всё чаще предпочитал вечер дома прогулке в компании. Но при этом он сохранил привычку внимательно наблюдать за людьми — в кафе, в парках, на вокзалах. Эти наблюдения потом превращались в образы в его работах: в полуразмытые силуэты, которые, казалось, вот-вот исчезнут в тумане.
Настоящее время
К началу двухтысячных Эшли уже превратился в фигуру почти легендарную среди узкого круга коллекционеров и ценителей мрачной графики. Его стиль был узнаваем: глубокие тени, тонкие линии, ощущение пустоты и тишины в каждом изображении. Некоторые критики называли его «хроникёром тумана», другие — «человеком, который рисует воздух».
Однако сам он не считал себя художником в высоком смысле слова. Он говорил, что просто фиксирует то, что видит и чувствует, а остальное — дело зрителя. Он никогда не искал славы, избегал интервью, редко соглашался на публикации. Даже в интернете его имя почти не встречалось — он работал так, как будто его творчество предназначено лишь для немногих.
Мариэль к тому времени стала его единственным постоянным собеседником. Они жили в небольшом доме у самой воды, и по утрам он выходил на крыльцо с чашкой чёрного кофе, наблюдая за туманом, стелющимся над рекой. Иногда он часами сидел за старым письменным столом, на котором стояли банки с тушью, стопки пожелтевшей бумаги, металлические перья и старые линейки.
Несмотря на возраст, его почерк в рисунках не стал мягче. Наоборот — линии стали жёстче, резче, а контрасты — более суровыми. Многие говорили, что в них чувствуется дыхание времени, как будто он рисует не места, а память о них.
В последние годы он стал редко покидать свой город. Только изредка выезжал в столицу на короткие встречи с галеристами или для участия в закрытых выставках. Он всё больше ценил тишину и отказывался от любых предложений, которые могли бы вынудить его вести публичную жизнь.
Его дом превратился в своеобразную мастерскую-архив: шкафы с аккуратно разложенными работами за десятки лет, ящики с этюдами, альбомы с фотографиями мест, которые давно исчезли или изменились. Иногда он пересматривал старые карты и дневники, которые когда-то нашёл на чердаке в Харлоу-Бэй, и ловил себя на мысли, что вся его жизнь — это медленное путешествие от одного берега к другому.
Сейчас, в возрасте за шестьдесят, он не строит долгосрочных планов. Он продолжает работать, но не ради выставок или заказов, а просто потому, что это — его способ дышать. Он говорит, что когда перестанет рисовать, перестанет и существовать.
Иногда, глядя в окно на тихую гладь реки, он вспоминает мальчика, сидящего на камне у моря и наблюдающего, как прилив медленно накрывает следы на песке. И понимает, что этот мальчик всё ещё в нём, только теперь вместо берега он смотрит на свои рисунки и видит в них ту же бесконечную линию горизонта.
Итоги
1. Черные линзы в гос. структурах. (из-за ситуации при юности)
2. Ношение татуировок в виде полос на носу и лбу в гос. структурах (из-за ситуации в юности) (Stitches, Battle Mark)
3. Ношение blackwork татуировки на шее в гос. структурах (из-за ситуации в юности)
Взрослая жизнь
Переезд в столицу стал для Эшли резким разрывом с прежней жизнью. Город встретил его шумом, каменными фасадами, запахом угольного дыма и влажного асфальта. Первое время он жил в маленькой комнате на чердаке старого дома, окна которой выходили на узкий переулок, где даже днём почти не было солнца. С потолка свисали потемневшие балки, а сквозь щели в раме просачивался уличный гул — стук колёс по брусчатке, крики торговцев, лязг трамваев.
Работа в типографии оказалась тяжёлой, но в ней было что-то завораживающее. Огромные печатные машины гудели и дрожали, как живые, металлические валы вращались, сливаясь в единый ритм, а запах свежей типографской краски смешивался с теплом нагретого металла. Поначалу он был всего лишь учеником — подавал листы, переносил стопки бумаги, чистил оборудование. Но постепенно его начали подпускать к процессу набора, а потом и доверили мелкие заказы.
Вечерами он продолжал рисовать. В столице он впервые увидел художественные лавки с настоящими наборами туши, угля, акварели. Его работы становились всё более мрачными и детальными: он экспериментировал с резкими контрастами, часто изображал одинокие фигуры на фоне бескрайних пейзажей или улиц, уходящих в туман. Иногда он бродил по набережной большого порта, наблюдая за огромными грузовыми судами, и невольно сравнивал их с теми рыбацкими лодками, что знал в детстве.
В двадцать три года он познакомился с женщиной по имени Мариэль, которая работала корректором в той же типографии. Её спокойный, мягкий характер резко контрастировал с его сдержанной и настороженной натурой. Она была одной из немногих, кто не задавал лишних вопросов о его глазах, но всегда умела уловить его настроение. Их отношения развивались медленно, но постепенно она стала тем человеком, с которым он начал делиться своими мыслями и планами.
К началу восьмидесятых Эшли оставил работу в типографии и занялся оформлением книг и журналов в частном издательстве. Это дало ему больше свободы, и он начал выставлять свои рисунки в маленьких галереях. Его работы не приносили большого дохода, но начали находить своих зрителей.
Однако город, несмотря на новые возможности, изматывал его. Постоянный шум, серые улицы и ощущение, что каждый день похож на предыдущий, вызывали усталость. К тому же, политическая и экономическая обстановка становилась всё более напряжённой — в воздухе висела тревога, и многие говорили о надвигающихся переменах.
В середине восьмидесятых он с Мариэль переехал в тихий промышленный городок у реки, где он получил работу в архитектурном бюро, занимаясь графическим оформлением проектов. Здесь жизнь текла медленнее, но и более замкнуто. Он всё реже показывал свои работы на публике, а больше рисовал «для себя» — для того, чтобы зафиксировать мир, как он его чувствовал.
С годами его характер становился ещё более сдержанным. Он всё меньше участвовал в светских встречах, всё чаще предпочитал вечер дома прогулке в компании. Но при этом он сохранил привычку внимательно наблюдать за людьми — в кафе, в парках, на вокзалах. Эти наблюдения потом превращались в образы в его работах: в полуразмытые силуэты, которые, казалось, вот-вот исчезнут в тумане.
Настоящее время
К началу двухтысячных Эшли уже превратился в фигуру почти легендарную среди узкого круга коллекционеров и ценителей мрачной графики. Его стиль был узнаваем: глубокие тени, тонкие линии, ощущение пустоты и тишины в каждом изображении. Некоторые критики называли его «хроникёром тумана», другие — «человеком, который рисует воздух».
Однако сам он не считал себя художником в высоком смысле слова. Он говорил, что просто фиксирует то, что видит и чувствует, а остальное — дело зрителя. Он никогда не искал славы, избегал интервью, редко соглашался на публикации. Даже в интернете его имя почти не встречалось — он работал так, как будто его творчество предназначено лишь для немногих.
Мариэль к тому времени стала его единственным постоянным собеседником. Они жили в небольшом доме у самой воды, и по утрам он выходил на крыльцо с чашкой чёрного кофе, наблюдая за туманом, стелющимся над рекой. Иногда он часами сидел за старым письменным столом, на котором стояли банки с тушью, стопки пожелтевшей бумаги, металлические перья и старые линейки.
Несмотря на возраст, его почерк в рисунках не стал мягче. Наоборот — линии стали жёстче, резче, а контрасты — более суровыми. Многие говорили, что в них чувствуется дыхание времени, как будто он рисует не места, а память о них.
В последние годы он стал редко покидать свой город. Только изредка выезжал в столицу на короткие встречи с галеристами или для участия в закрытых выставках. Он всё больше ценил тишину и отказывался от любых предложений, которые могли бы вынудить его вести публичную жизнь.
Его дом превратился в своеобразную мастерскую-архив: шкафы с аккуратно разложенными работами за десятки лет, ящики с этюдами, альбомы с фотографиями мест, которые давно исчезли или изменились. Иногда он пересматривал старые карты и дневники, которые когда-то нашёл на чердаке в Харлоу-Бэй, и ловил себя на мысли, что вся его жизнь — это медленное путешествие от одного берега к другому.
Сейчас, в возрасте за шестьдесят, он не строит долгосрочных планов. Он продолжает работать, но не ради выставок или заказов, а просто потому, что это — его способ дышать. Он говорит, что когда перестанет рисовать, перестанет и существовать.
Иногда, глядя в окно на тихую гладь реки, он вспоминает мальчика, сидящего на камне у моря и наблюдающего, как прилив медленно накрывает следы на песке. И понимает, что этот мальчик всё ещё в нём, только теперь вместо берега он смотрит на свои рисунки и видит в них ту же бесконечную линию горизонта.
Итоги
1. Черные линзы в гос. структурах. (из-за ситуации при юности)
2. Ношение татуировок в виде полос на носу и лбу в гос. структурах (из-за ситуации в юности) (Stitches, Battle Mark)
3. Ношение blackwork татуировки на шее в гос. структурах (из-за ситуации в юности)
Последнее редактирование:
