- Автор темы
- #1
Имя: Hatumi
Фамилия: Bastard
Дата рождения: 04.05.2000
Место рождения: Южная Корея Йонъин
Национальность: Кореец
Рост: 189
Вес: 85
Телосложение: Среднее
Цвет волос: Светло серый
Цвет глаз: Зеленый
Татуировки: Имееются
Дефекты кожи: на нижнем веке правого глаза, ближе к внешнему уголку, расположено плоское родимое пятно розово-оранжевого оттенка, неправильной формы, размером примерно четыре сантиметра.
Родители:
Отец — Марстон Джинсу, родился 3 апреля 1969 года в городе Йонъин. Всю жизнь проработал кладовщиком на текстильной фабрике «Хансон текстайлз», был человеком старой закалки: молчаливым, суровым, но глубоко порядочным. Домой возвращался поздно, ужинал в тишине, редко интересовался делами сына, но любое непослушание пресекал одним взглядом. Мать — Марстон Ынчжон, в девичестве Ли, родилась 17 августа 1971 года там же. Миниатюрная, с неизменной улыбкой и тёплыми руками, работала домохозяйкой и швеёй-надомницей: перешивала старые пальто, подгоняла школьную форму, штопала прохудившуюся одежду соседей. В отличие от мужа была очень общительной, знала все сплетни квартала и постоянно напевала народные троты, пока строчила на машинке. Поженились они в 1993-м, но долго не могли завести детей; Хатуми появился на свет, когда матери было уже двадцать девять, и стал их единственным и поздним ребёнком. Имя ему дала мать — в честь реки из старинного стихотворения, чтобы жизнь мальчика текла легко и свободно, не зная преград. Сам Хатуми подростком стеснялся этого имени, считая его слишком женственным, но материнскую волю чтил и никогда вслух не жаловался.
Детство:
Ранние годы Хатуми прошли в Йонъине — провинциальном городе к югу от Сеула, который словно застрял между патриархальным укладом и суетой мегаполиса. Семья Марстонов жила в панельной пятиэтажке на окраине, в районе, где все друг друга знали, дети гоняли в общем дворе, а из приоткрытых окон пахло жареным кимчи. Квартира была крохотной, двухкомнатной, но мать всегда поддерживала в ней уют: на подоконнике стояли горшки с острым перцем, на стенах висели старые фотографии, а на кухне вечно шумел старый холодильник. Отец с восьми утра до восьми вечера пропадал на фабрике, мать занималась хозяйством, а когда выдавалась свободная минута — садилась за швейную машинку и обшивала весь квартал. Жили небогато, но и голода не знали: на ужин всегда были рис, суп и несколько видов кимчи.
В школу Хатуми пошёл ровно в шесть лет, как того требовали корейские законы. Первый день он запомнил до мельчайших подробностей: новенькая форма висела мешком, ранец был неподъёмным, а в груди поселился холодный ком тревоги. Почти сразу одноклассники заметили две его особенности — розово-оранжевое родимое пятно прямо на нижнем веке правого глаза и неестественно зелёные, почти кошачьи радужки. Для корейского ребёнка такая внешность была почти вызывающей, и реакция не заставила себя ждать. Прозвища посыпались градом: «Розовый глаз», «Кролик», «Чужой», «Инопланетянин». Первые два года превратились для Хатуми в настоящий кошмар: на переменах он прятался в кабинке туалета, уткнувшись лицом в колени, чтобы никто не видел его пятна; на уроках старался сидеть ссутулившись и не встречаться ни с кем взглядом. Дома он молчал, боясь расстроить мать, но та всё понимала без слов. Однажды вечером, заметив его красные глаза, она села рядом на кровать и тихо, но твёрдо сказала: «Твоё лицо — не уродство. Люди всегда цепляются к тому, что выбивается из общего ряда. Если будешь плакать и обижаться — они только сильнее станут дразнить. А если сам засмеёшься в ответ, да ещё и громче всех, им быстро надоест. Поверь мне, сынок». Эти простые слова запали Хатуми глубоко в душу и постепенно перевернули его мир.
Уже ко второму классу он начал сознательно менять поведение. На очередное «Эй, розовый глаз!» он с преувеличенно серьёзным лицом отвечал: «Это не глаз, это карта сокровищ. Ты просто читать не умеешь» — и корчил такую уморительную рожу, что даже обидчик не выдерживал и начинал улыбаться. Со временем Хатуми отточил этот навык до совершенства: он стал главным шутником класса, без которого любой урок казался серым и скучным. Его шутки не были злыми — он никого не унижал, не травил слабых, а просто умел разрядить обстановку, превратить неловкость в общий смех. Если кто-то спотыкался и падал, Хатуми не показывал пальцем, а говорил: «Земля решила проверить, настоящий ли ты друг, раз так сильно обнимает», — и протягивал руку. Постепенно одноклассники перестали обращать внимание на его пятно и глаза; теперь они смотрели на него с ожиданием очередной шутки. Девчонки, ещё недавно шушукавшиеся за спиной, начали садиться с ним за одну парту; мальчишки звали во все игры. При этом Хатуми не стал навязчивым клоуном — он хорошо чувствовал грань и мог мгновенно стать серьёзным, когда того требовал момент.
Учёба давалась ему без особого блеска, но и без провалов. Точные науки — математика, физика — он схватывал на лету, потому что там работала логика, а логика у него была цепкой. Зато история, литература и особенно зазубривание древних стихов наводили смертную тоску. На этих уроках Хатуми либо клевал носом, подперев щёку кулаком, либо рисовал в тетради карикатуры на преподавателей. Однажды он изобразил пожилого учителя истории в виде осла, подписав «Ким-осёл», и этот рисунок случайно попался на глаза завучу. Разразился скандал, вызвали родителей. Отец пришёл в школу мрачнее тучи, молча выслушал нотации, мельком глянул на рисунок, хмыкнул и коротко бросил сыну: «Больше не попадайся». Дома он добавил: «Уважай старших, даже если они ослы, но проявляй уважение так, чтобы тебя не поймали». Хатуми запомнил этот урок на всю жизнь.
Характер у него с детства был соткан из крайностей. Обычно он выглядел спокойным и улыбчивым, мог бесконечно долго терпеть колкости в свой адрес, отшучиваясь и не принимая ничего близко к сердцу. Но внутри у него была невидимая черта, за которую лучше было не заходить. Если кто-то оскорблял его мать или особенно грязно шутил над его лицом, Хатуми взрывался в долю секунды — без раздумий, без страха. Ярость накрывала его, как горячая волна: в глазах темнело, он переставал слышать окружающих и мог броситься с кулаками даже на противника вдвое крупнее. Но столь же быстро, как загорался, он и остывал. Однажды в пятом классе он разбил нос старшекласснику, который во дворе при всех крикнул, что «такой урод, как ты, наверное, и родился от мусорщика». Хатуми не помнил, как кинулся на обидчика; очнулся уже когда их растаскивал физрук. Обоих усадили в кабинете завуча, и Хатуми, ещё дрожа от злости, вдруг взглянул на врага: у того из носа капала кровь прямо на белоснежную рубашку, лицо было растерянным и по-детски обиженным. И тут Хатуми неожиданно для себя захохотал — громко, до слёз, не в силах остановиться. Ситуация показалась ему настолько глупой и комичной, что вся злость ушла в этот смех. Завуч опешил, обидчик вытаращился, но через минуту и сам неуверенно заулыбался. Из кабинета они вышли почти друзьями. Так все узнали главную черту Хатуми: если он смеётся — злость ушла навсегда.
Взрослая жизнь:
Школу Хатуми окончил в 2018 году с посредственным аттестатом, где не было ни двоек, ни выдающихся успехов. Мысль о поступлении в университет даже не возникала: в семье не водилось лишних денег, да и сам он не горел желанием продолжать учёбу. На горизонте тем временем неумолимо маячила обязательная военная служба — два года казармы, муштры и дедовщины, от одной мысли о которых у Хатуми сводило скулы. Он не был трусом, но сама идея безропотного подчинения и жёсткой дисциплины вызывала у него почти физическое отторжение. К тому же он уже тогда чувствовал себя чужим в собственной стране, задыхался в её правилах и мечтал вырваться на свободу.
Решение пришло после очередного разговора со школьным другом, который год назад улетел в США и часто присылал Хатуми сообщения в KakaoTalk. Он писал: «Тут совсем другая жизнь, старик. Простор, океан, никто не пялится на твою рожу. Работы навалом, люди с руками нужны везде. Подтянешь язык, и всё будет. Приезжай, не пожалеешь». Эти слова упали на благодатную почву. Хатуми несколько недель обдумывал побег, а потом решился. Он продал кое-какие вещи — старый ноутбук, велосипед, подаренные родственниками золотые часы, — добавил скромные сбережения и в начале 2019 года купил билет на самолёт до Лос-Сантоса в один конец. Родителям он сказал, что едет на заработки и обязательно вернётся, хотя в глубине души понимал, что это неправда. Мать плакала, обнимала его, совала в руку завёрнутые в платок рисовые пирожки; отец молча пожал руку и сухо сказал: «Не опозорь фамилию». Хатуми кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Лос-Сантос встретил его оглушительным шумом, ярким солнцем и запахом бензина. В аэропорту его встречал Даниил Гуц, известный теперь как Niko Herrera, — ещё один приятель, с которым Хатуми познакомился через общих знакомых ещё в Корее и который перебрался в Штаты парой лет раньше. Даниил оказался человеком основательным: он уже обжился в Лос-Сантосе, знал город и имел связи в разных кругах. Он обнял Хатуми, похлопал по спине и сразу вручил конверт с толстой пачкой долларов: «Это тебе на первое время, не считай. Осваивайся, смотри по сторонам, не спеши с работой. Отдашь, когда разбогатеешь». Для Хатуми, никогда не державшего в руках таких денег, это было шоком. Он попытался отказаться, но Даниил только отмахнулся: «Бери, брат, я тут нормально поднялся. Тебе сейчас нужнее». В тот же день Даниил помог ему снять крохотную комнату в районе Литтл-Сеул, где компактно жила корейская диаспора, и оставил свой номер на случай экстренной связи.
Первые месяцы Хатуми просто приходил в себя. Он почти не говорил по-английски, но быстро учился, впитывая язык на улицах, в дешёвых закусочных и из телевизора. Деньги от друга позволяли ему не думать о хлебе — он оплатил аренду на несколько месяцев вперёд и зажил размеренной, почти ленивой жизнью, которую сам позже назовёт «периодом спячки». Он гулял по городу, изучал кварталы, знакомился с такими же эмигрантами. Именно тогда, в первые недели после приезда, он впервые задумался о том, чтобы разорвать с прошлым окончательно. Фамилия Марстон напоминала ему об отце, о школе, о страхе перед армией; она тянула назад, как якорь. Хатуми решил, что новая жизнь требует новой фамилии. Пройдя недолгую бюрократическую процедуру, он официально стал Hatumi Bastard. Выбор пал на это слово из-за его дерзости: «bastard» звучало как вызов, как пощёчина обществу, которое когда-то травило его за непохожесть. Друзья крутили пальцем у виска, но ему нравилось.
В тот же период Хатуми всерьёз занялся своей внешностью. Он начал обесцвечивать волосы, превратив их из природного чёрного в пепельно-серый — этот цвет стал его визитной карточкой и своеобразным ритуалом обновления. Раз в месяц он покупал краску в магазине для парикмахеров, запирался в ванной и методично наносил состав, сидя перед зеркалом и размышляя о том, как далеко он ушёл от того запуганного мальчика из Йонъина. Тогда же он набил две татуировки. Первая появилась на левом предплечье — изящный контурный журавль в полёте, в память о матери, которая когда-то сказала ему, что аисты приносят детей, а журавли — надежду. Вторая, на правом плече, изображала три раскрытые книги, страницы которых превращаются в стаю птиц — символ побега от рутины и знаний, дающих крылья. Обе татуировки были чёрно-белыми, без цветной заливки, и легко прятались под одеждой.
Свободное время и деньги позволили Хатуми открыть для себя главное увлечение всей жизни — стрельбу. Ему всегда очень хотелось попробовать, тянуло к оружию с непонятной, почти инстинктивной силой. Возможно, сказались детские фантазии о героях боевиков или подсмотренное в интернете, но желание держать в руках пистолет и чувствовать отдачу стало почти навязчивым. Однажды он просто нашёл в телефонном справочнике адрес ближайшего тира, пришёл туда и с первого выстрела ощутил странное, почти медитативное спокойствие. Вокруг гремели выстрелы, перекрикивались посетители, а у него внутри всё затихало. Он поднял оружие, выровнял дыхание и плавно нажал на спуск. Пули легли кучно, почти в центр мишени. Инструктор, видавший сотни новичков, одобрительно присвистнул: «Парень, у тебя талант. Приходи почаще». С того дня тир стал для Хатуми вторым домом. Он проводил там долгие часы, тратя на патроны львиную долю тех денег, что ещё оставались от Даниила. Стрельба превратилась в его личную форму медитации: когда он стоял на рубеже, мир сужался до мушки и мишени, и все тревоги отступали.
Примерно через год после переезда, в середине 2020-го, Хатуми осознал, что его статус уклониста от армии может однажды создать проблемы. Формально он всё ещё был гражданином Кореи, и неявка на призыв каралась законом. Опасаясь, что при проверке документов или случайном запросе его могут объявить в розыск, он решил подстраховаться. Через знакомых в диаспоре, долгой цепочкой рекомендаций, он вышел на людей, которые промышляли подделкой документов. Никаких личных встреч с тёмными личностями не было — всё решалось через посредника, пожилого корейца, державшего небольшую лавку. Хатуми передал нужную сумму и через две недели получил аккуратный конверт с военным билетом. Документ выглядел безупречно: печати, штампы, подписи — всё на своих местах. Согласно ему, Хатуми Марстон прошёл полный срок службы в сухопутных войсках и был комиссован по состоянию здоровья из-за проблем с коленным суставом. Сделка стоила ему почти всех оставшихся накоплений, но подарила ощущение безопасности. С этого момента он мог дышать чуть свободнее, хотя где-то глубоко внутри всё равно поселился липкий страх, что однажды правда вскроется.
Параллельно со всеми этими событиями Хатуми не забывал о практической стороне жизни. Осознав, что в Америке без образования делать нечего, он поступил в Los Santos Medical Training Institute — благо деньги Даниила позволяли оплатить учёбу. Два года интенсивных курсов пролетели незаметно: лекции, лабораторные, учебные тревоги. К весне 2021 года он успешно сдал выпускные экзамены и получил диплом медбрата. Это был его запасной билет в будущее, реальная профессия, которая всегда прокормит. Но сразу после выпуска он не пошёл работать по специальности — нужно было перевести дух и разобраться с текущими делами.
К началу 2021 года деньги от Даниила подошли к концу, и Хатуми понял, что пора выходить из спячки. Два года безделья не прошли даром: он выучил язык до разговорного уровня, оброс знакомыми и, самое главное, научился жить в новом мире. Теперь нужно было найти работу. Он не искал чего-то престижного — достаточно было стабильного заработка, который позволил бы платить за комнату и патроны. Просматривая объявления, он наткнулся на вакансию в Weazel News — крупной новостной компании, чей офис располагался прямо в Литтл-Сеул, в старом трёхэтажном здании с вывеской "Weazel News". Внутри пахло нагретым пластиком, кофе и старой бумагой — типичный запах новостей. Им требовались редакторы. Хатуми не имел никакого журналистского опыта, но работа не требовала специальных навыков — только понимание как надо делать.
Работа оказалась не пыльной, но суетной. Хатуми целыми днями редактировал объявления. Хатуми быстро стал своим в этом разношёрстном коллективе. Начальник относился к нему нормально. В этот же период незаметно для себя Хатуми пристрастился к сигаретам. Постепенно курение вошло в привычку, превратившись в стойкую зависимость, от которой он уже и не пытался избавиться.
А потом Хатуми уволился из Weazel News и наконец решил применить медицинский диплом по назначению. Он прошёл отбор в Emergency Medical Services, освежил навыки на кратких курсах и приступил к сменам в составе выездной бригады. Работа оказалась куда более изматывающей, чем логистика: длинные дежурства, рваный режим, постоянный поток пациентов с самыми разными жалобами. Но Хатуми втянулся быстро — ему нравилось чувствовать себя полезным, нравилась сильнейшая доза адреналина от экстренных вызовов. Где-то через пару недель такой жизни, после особенно долгой смены, он вернулся домой, рухнул в кресло в гостиной и, кажется, на пару секунд прикрыл глаза, чтобы дать отдых уставшим векам. Очнулся он от того, что за окном уже темнело, а часы показывали на три часа больше, чем он помнил. Он сидел на полу возле дивана, хотя точно не помнил, как там оказался. Никаких травм или следов борьбы, просто пустота в памяти длиной в несколько часов. Хатуми тогда списал всё на жуткое переутомление и решил, что организму просто нужно время, чтобы привыкнуть к новому графику.
На следующую неделю это произошло уже в тире, куда Хатуми отправился в свой выходной, чтобы снять напряжение после череды странных провалов. Он зарядил пистолет, поднял его на уровень глаз и вдруг на секунду замер, глядя на мушку. В следующее мгновение он уже стоял на улице, прислонившись плечом к фонарному столбу, а в руке держал незаряженный магазин. Внутри тира, как ему позже рассказал инструктор, он спокойно разрядил оружие, положил его в кейс, кивнул на прощание и вышел — абсолютно обыденно, будто так и планировал. Только сам Хатуми ничего из этого не помнил. Именно тогда он понял, что игнорировать происходящее больше нельзя.
К врачам Хатуми не пошёл — отчасти из страха, что медицинская комиссия поставит под вопрос его профпригодность в EMS, отчасти из глубокого нежелания, чтобы кто-то копался в его голове. Он просто перестал зацикливаться на этих странностях и со временем привык к ним. Он заметил, что в минуты настоящей опасности или сильного стресса его организм будто сам вытаскивает его из передряг, действуя на автопилоте. Эта необычная способность, какой бы природы она ни была, уже не раз спасала его, и Хатуми принял её как данность.
Со временем Хатуми удалось скопить приличную сумму, и он даже приобрёл небольшой дом — скромное жилище в тихом районе, где можно было спокойно жить. Однако судьба распорядилась иначе. Однажды он узнал о благотворительной организации, помогавшей бездомным семьям эмигрантов, и решение пришло спонтанно: он просто взял и передал свой дом в их фонд. Почему — он и сам не мог объяснить. Возможно, сказались воспоминания о собственной беспризорной юности после побега из Кореи, а может, захотелось сделать что-то хорошее, чтобы уравновесить груз прошлых ошибок. Так или иначе, оставшись без собственного жилья, Хатуми перебрался к старому другу, который приютил его без лишних вопросов. Там он живёт и по сей день, деля кров с человеком, которому доверяет, и неизменно выходя на балкон, чтобы выкурить очередную сигарету.
Настоящее время:
Сейчас Хатуми двадцать шесть. Он живёт в доме друга, который приютил его после того, как сам он остался без крыши над головой из-за внезапного благотворительного порыва. В этом доме всегда шумно, пахнет чем-то домашним, а на кухне вечно кипит чайник — обстановка, которую Хатуми ценит гораздо больше собственного одиночества. С ним они ладят, делят расходы и иногда коротают вечера за разговорами или старыми фильмами.
Внешне Хатуми всё тот же: высокий, худощавый, с пепельными волосами и неизменным пятном на веке. Зелёные глаза всё так же притягивают взгляды, но он давно перестал обращать на это внимание. Если кто-то пялится слишком откровенно, он с лёгкой усмешкой бросает: «Это автограф судьбы» — и идёт дальше.
Тир по-прежнему остаётся его главной отдушиной. Он проводит там почти каждый вечер, оттачивая мастерство и участвуя в любительских соревнованиях. В глубине души он мечтает однажды открыть собственный стрелковый клуб — уютное место с мягким освещением и хорошим кофе.
Никотиновая зависимость никуда не делась: он по-прежнему выкуривает по пачке в день, находя в этом ритуале привычное успокоение. Иногда он задумывается бросить, но очередная стрессовая ситуация снова заставляет тянуться к зажигалке.
О родине он вспоминает редко. Отцу не звонит, матери иногда отправляет деньги и короткие сообщения.
Итог
1. Hatumi имеет частичный обход PG 1X2 1X3.
Фамилия: Bastard
Дата рождения: 04.05.2000
Место рождения: Южная Корея Йонъин
Национальность: Кореец
Рост: 189
Вес: 85
Телосложение: Среднее
Цвет волос: Светло серый
Цвет глаз: Зеленый
Татуировки: Имееются
Дефекты кожи: на нижнем веке правого глаза, ближе к внешнему уголку, расположено плоское родимое пятно розово-оранжевого оттенка, неправильной формы, размером примерно четыре сантиметра.
Родители:
Отец — Марстон Джинсу, родился 3 апреля 1969 года в городе Йонъин. Всю жизнь проработал кладовщиком на текстильной фабрике «Хансон текстайлз», был человеком старой закалки: молчаливым, суровым, но глубоко порядочным. Домой возвращался поздно, ужинал в тишине, редко интересовался делами сына, но любое непослушание пресекал одним взглядом. Мать — Марстон Ынчжон, в девичестве Ли, родилась 17 августа 1971 года там же. Миниатюрная, с неизменной улыбкой и тёплыми руками, работала домохозяйкой и швеёй-надомницей: перешивала старые пальто, подгоняла школьную форму, штопала прохудившуюся одежду соседей. В отличие от мужа была очень общительной, знала все сплетни квартала и постоянно напевала народные троты, пока строчила на машинке. Поженились они в 1993-м, но долго не могли завести детей; Хатуми появился на свет, когда матери было уже двадцать девять, и стал их единственным и поздним ребёнком. Имя ему дала мать — в честь реки из старинного стихотворения, чтобы жизнь мальчика текла легко и свободно, не зная преград. Сам Хатуми подростком стеснялся этого имени, считая его слишком женственным, но материнскую волю чтил и никогда вслух не жаловался.
Детство:
Ранние годы Хатуми прошли в Йонъине — провинциальном городе к югу от Сеула, который словно застрял между патриархальным укладом и суетой мегаполиса. Семья Марстонов жила в панельной пятиэтажке на окраине, в районе, где все друг друга знали, дети гоняли в общем дворе, а из приоткрытых окон пахло жареным кимчи. Квартира была крохотной, двухкомнатной, но мать всегда поддерживала в ней уют: на подоконнике стояли горшки с острым перцем, на стенах висели старые фотографии, а на кухне вечно шумел старый холодильник. Отец с восьми утра до восьми вечера пропадал на фабрике, мать занималась хозяйством, а когда выдавалась свободная минута — садилась за швейную машинку и обшивала весь квартал. Жили небогато, но и голода не знали: на ужин всегда были рис, суп и несколько видов кимчи.
В школу Хатуми пошёл ровно в шесть лет, как того требовали корейские законы. Первый день он запомнил до мельчайших подробностей: новенькая форма висела мешком, ранец был неподъёмным, а в груди поселился холодный ком тревоги. Почти сразу одноклассники заметили две его особенности — розово-оранжевое родимое пятно прямо на нижнем веке правого глаза и неестественно зелёные, почти кошачьи радужки. Для корейского ребёнка такая внешность была почти вызывающей, и реакция не заставила себя ждать. Прозвища посыпались градом: «Розовый глаз», «Кролик», «Чужой», «Инопланетянин». Первые два года превратились для Хатуми в настоящий кошмар: на переменах он прятался в кабинке туалета, уткнувшись лицом в колени, чтобы никто не видел его пятна; на уроках старался сидеть ссутулившись и не встречаться ни с кем взглядом. Дома он молчал, боясь расстроить мать, но та всё понимала без слов. Однажды вечером, заметив его красные глаза, она села рядом на кровать и тихо, но твёрдо сказала: «Твоё лицо — не уродство. Люди всегда цепляются к тому, что выбивается из общего ряда. Если будешь плакать и обижаться — они только сильнее станут дразнить. А если сам засмеёшься в ответ, да ещё и громче всех, им быстро надоест. Поверь мне, сынок». Эти простые слова запали Хатуми глубоко в душу и постепенно перевернули его мир.
Уже ко второму классу он начал сознательно менять поведение. На очередное «Эй, розовый глаз!» он с преувеличенно серьёзным лицом отвечал: «Это не глаз, это карта сокровищ. Ты просто читать не умеешь» — и корчил такую уморительную рожу, что даже обидчик не выдерживал и начинал улыбаться. Со временем Хатуми отточил этот навык до совершенства: он стал главным шутником класса, без которого любой урок казался серым и скучным. Его шутки не были злыми — он никого не унижал, не травил слабых, а просто умел разрядить обстановку, превратить неловкость в общий смех. Если кто-то спотыкался и падал, Хатуми не показывал пальцем, а говорил: «Земля решила проверить, настоящий ли ты друг, раз так сильно обнимает», — и протягивал руку. Постепенно одноклассники перестали обращать внимание на его пятно и глаза; теперь они смотрели на него с ожиданием очередной шутки. Девчонки, ещё недавно шушукавшиеся за спиной, начали садиться с ним за одну парту; мальчишки звали во все игры. При этом Хатуми не стал навязчивым клоуном — он хорошо чувствовал грань и мог мгновенно стать серьёзным, когда того требовал момент.
Учёба давалась ему без особого блеска, но и без провалов. Точные науки — математика, физика — он схватывал на лету, потому что там работала логика, а логика у него была цепкой. Зато история, литература и особенно зазубривание древних стихов наводили смертную тоску. На этих уроках Хатуми либо клевал носом, подперев щёку кулаком, либо рисовал в тетради карикатуры на преподавателей. Однажды он изобразил пожилого учителя истории в виде осла, подписав «Ким-осёл», и этот рисунок случайно попался на глаза завучу. Разразился скандал, вызвали родителей. Отец пришёл в школу мрачнее тучи, молча выслушал нотации, мельком глянул на рисунок, хмыкнул и коротко бросил сыну: «Больше не попадайся». Дома он добавил: «Уважай старших, даже если они ослы, но проявляй уважение так, чтобы тебя не поймали». Хатуми запомнил этот урок на всю жизнь.
Характер у него с детства был соткан из крайностей. Обычно он выглядел спокойным и улыбчивым, мог бесконечно долго терпеть колкости в свой адрес, отшучиваясь и не принимая ничего близко к сердцу. Но внутри у него была невидимая черта, за которую лучше было не заходить. Если кто-то оскорблял его мать или особенно грязно шутил над его лицом, Хатуми взрывался в долю секунды — без раздумий, без страха. Ярость накрывала его, как горячая волна: в глазах темнело, он переставал слышать окружающих и мог броситься с кулаками даже на противника вдвое крупнее. Но столь же быстро, как загорался, он и остывал. Однажды в пятом классе он разбил нос старшекласснику, который во дворе при всех крикнул, что «такой урод, как ты, наверное, и родился от мусорщика». Хатуми не помнил, как кинулся на обидчика; очнулся уже когда их растаскивал физрук. Обоих усадили в кабинете завуча, и Хатуми, ещё дрожа от злости, вдруг взглянул на врага: у того из носа капала кровь прямо на белоснежную рубашку, лицо было растерянным и по-детски обиженным. И тут Хатуми неожиданно для себя захохотал — громко, до слёз, не в силах остановиться. Ситуация показалась ему настолько глупой и комичной, что вся злость ушла в этот смех. Завуч опешил, обидчик вытаращился, но через минуту и сам неуверенно заулыбался. Из кабинета они вышли почти друзьями. Так все узнали главную черту Хатуми: если он смеётся — злость ушла навсегда.
Взрослая жизнь:
Школу Хатуми окончил в 2018 году с посредственным аттестатом, где не было ни двоек, ни выдающихся успехов. Мысль о поступлении в университет даже не возникала: в семье не водилось лишних денег, да и сам он не горел желанием продолжать учёбу. На горизонте тем временем неумолимо маячила обязательная военная служба — два года казармы, муштры и дедовщины, от одной мысли о которых у Хатуми сводило скулы. Он не был трусом, но сама идея безропотного подчинения и жёсткой дисциплины вызывала у него почти физическое отторжение. К тому же он уже тогда чувствовал себя чужим в собственной стране, задыхался в её правилах и мечтал вырваться на свободу.
Решение пришло после очередного разговора со школьным другом, который год назад улетел в США и часто присылал Хатуми сообщения в KakaoTalk. Он писал: «Тут совсем другая жизнь, старик. Простор, океан, никто не пялится на твою рожу. Работы навалом, люди с руками нужны везде. Подтянешь язык, и всё будет. Приезжай, не пожалеешь». Эти слова упали на благодатную почву. Хатуми несколько недель обдумывал побег, а потом решился. Он продал кое-какие вещи — старый ноутбук, велосипед, подаренные родственниками золотые часы, — добавил скромные сбережения и в начале 2019 года купил билет на самолёт до Лос-Сантоса в один конец. Родителям он сказал, что едет на заработки и обязательно вернётся, хотя в глубине души понимал, что это неправда. Мать плакала, обнимала его, совала в руку завёрнутые в платок рисовые пирожки; отец молча пожал руку и сухо сказал: «Не опозорь фамилию». Хатуми кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Лос-Сантос встретил его оглушительным шумом, ярким солнцем и запахом бензина. В аэропорту его встречал Даниил Гуц, известный теперь как Niko Herrera, — ещё один приятель, с которым Хатуми познакомился через общих знакомых ещё в Корее и который перебрался в Штаты парой лет раньше. Даниил оказался человеком основательным: он уже обжился в Лос-Сантосе, знал город и имел связи в разных кругах. Он обнял Хатуми, похлопал по спине и сразу вручил конверт с толстой пачкой долларов: «Это тебе на первое время, не считай. Осваивайся, смотри по сторонам, не спеши с работой. Отдашь, когда разбогатеешь». Для Хатуми, никогда не державшего в руках таких денег, это было шоком. Он попытался отказаться, но Даниил только отмахнулся: «Бери, брат, я тут нормально поднялся. Тебе сейчас нужнее». В тот же день Даниил помог ему снять крохотную комнату в районе Литтл-Сеул, где компактно жила корейская диаспора, и оставил свой номер на случай экстренной связи.
Первые месяцы Хатуми просто приходил в себя. Он почти не говорил по-английски, но быстро учился, впитывая язык на улицах, в дешёвых закусочных и из телевизора. Деньги от друга позволяли ему не думать о хлебе — он оплатил аренду на несколько месяцев вперёд и зажил размеренной, почти ленивой жизнью, которую сам позже назовёт «периодом спячки». Он гулял по городу, изучал кварталы, знакомился с такими же эмигрантами. Именно тогда, в первые недели после приезда, он впервые задумался о том, чтобы разорвать с прошлым окончательно. Фамилия Марстон напоминала ему об отце, о школе, о страхе перед армией; она тянула назад, как якорь. Хатуми решил, что новая жизнь требует новой фамилии. Пройдя недолгую бюрократическую процедуру, он официально стал Hatumi Bastard. Выбор пал на это слово из-за его дерзости: «bastard» звучало как вызов, как пощёчина обществу, которое когда-то травило его за непохожесть. Друзья крутили пальцем у виска, но ему нравилось.
В тот же период Хатуми всерьёз занялся своей внешностью. Он начал обесцвечивать волосы, превратив их из природного чёрного в пепельно-серый — этот цвет стал его визитной карточкой и своеобразным ритуалом обновления. Раз в месяц он покупал краску в магазине для парикмахеров, запирался в ванной и методично наносил состав, сидя перед зеркалом и размышляя о том, как далеко он ушёл от того запуганного мальчика из Йонъина. Тогда же он набил две татуировки. Первая появилась на левом предплечье — изящный контурный журавль в полёте, в память о матери, которая когда-то сказала ему, что аисты приносят детей, а журавли — надежду. Вторая, на правом плече, изображала три раскрытые книги, страницы которых превращаются в стаю птиц — символ побега от рутины и знаний, дающих крылья. Обе татуировки были чёрно-белыми, без цветной заливки, и легко прятались под одеждой.
Свободное время и деньги позволили Хатуми открыть для себя главное увлечение всей жизни — стрельбу. Ему всегда очень хотелось попробовать, тянуло к оружию с непонятной, почти инстинктивной силой. Возможно, сказались детские фантазии о героях боевиков или подсмотренное в интернете, но желание держать в руках пистолет и чувствовать отдачу стало почти навязчивым. Однажды он просто нашёл в телефонном справочнике адрес ближайшего тира, пришёл туда и с первого выстрела ощутил странное, почти медитативное спокойствие. Вокруг гремели выстрелы, перекрикивались посетители, а у него внутри всё затихало. Он поднял оружие, выровнял дыхание и плавно нажал на спуск. Пули легли кучно, почти в центр мишени. Инструктор, видавший сотни новичков, одобрительно присвистнул: «Парень, у тебя талант. Приходи почаще». С того дня тир стал для Хатуми вторым домом. Он проводил там долгие часы, тратя на патроны львиную долю тех денег, что ещё оставались от Даниила. Стрельба превратилась в его личную форму медитации: когда он стоял на рубеже, мир сужался до мушки и мишени, и все тревоги отступали.
Примерно через год после переезда, в середине 2020-го, Хатуми осознал, что его статус уклониста от армии может однажды создать проблемы. Формально он всё ещё был гражданином Кореи, и неявка на призыв каралась законом. Опасаясь, что при проверке документов или случайном запросе его могут объявить в розыск, он решил подстраховаться. Через знакомых в диаспоре, долгой цепочкой рекомендаций, он вышел на людей, которые промышляли подделкой документов. Никаких личных встреч с тёмными личностями не было — всё решалось через посредника, пожилого корейца, державшего небольшую лавку. Хатуми передал нужную сумму и через две недели получил аккуратный конверт с военным билетом. Документ выглядел безупречно: печати, штампы, подписи — всё на своих местах. Согласно ему, Хатуми Марстон прошёл полный срок службы в сухопутных войсках и был комиссован по состоянию здоровья из-за проблем с коленным суставом. Сделка стоила ему почти всех оставшихся накоплений, но подарила ощущение безопасности. С этого момента он мог дышать чуть свободнее, хотя где-то глубоко внутри всё равно поселился липкий страх, что однажды правда вскроется.
Параллельно со всеми этими событиями Хатуми не забывал о практической стороне жизни. Осознав, что в Америке без образования делать нечего, он поступил в Los Santos Medical Training Institute — благо деньги Даниила позволяли оплатить учёбу. Два года интенсивных курсов пролетели незаметно: лекции, лабораторные, учебные тревоги. К весне 2021 года он успешно сдал выпускные экзамены и получил диплом медбрата. Это был его запасной билет в будущее, реальная профессия, которая всегда прокормит. Но сразу после выпуска он не пошёл работать по специальности — нужно было перевести дух и разобраться с текущими делами.
К началу 2021 года деньги от Даниила подошли к концу, и Хатуми понял, что пора выходить из спячки. Два года безделья не прошли даром: он выучил язык до разговорного уровня, оброс знакомыми и, самое главное, научился жить в новом мире. Теперь нужно было найти работу. Он не искал чего-то престижного — достаточно было стабильного заработка, который позволил бы платить за комнату и патроны. Просматривая объявления, он наткнулся на вакансию в Weazel News — крупной новостной компании, чей офис располагался прямо в Литтл-Сеул, в старом трёхэтажном здании с вывеской "Weazel News". Внутри пахло нагретым пластиком, кофе и старой бумагой — типичный запах новостей. Им требовались редакторы. Хатуми не имел никакого журналистского опыта, но работа не требовала специальных навыков — только понимание как надо делать.
Работа оказалась не пыльной, но суетной. Хатуми целыми днями редактировал объявления. Хатуми быстро стал своим в этом разношёрстном коллективе. Начальник относился к нему нормально. В этот же период незаметно для себя Хатуми пристрастился к сигаретам. Постепенно курение вошло в привычку, превратившись в стойкую зависимость, от которой он уже и не пытался избавиться.
А потом Хатуми уволился из Weazel News и наконец решил применить медицинский диплом по назначению. Он прошёл отбор в Emergency Medical Services, освежил навыки на кратких курсах и приступил к сменам в составе выездной бригады. Работа оказалась куда более изматывающей, чем логистика: длинные дежурства, рваный режим, постоянный поток пациентов с самыми разными жалобами. Но Хатуми втянулся быстро — ему нравилось чувствовать себя полезным, нравилась сильнейшая доза адреналина от экстренных вызовов. Где-то через пару недель такой жизни, после особенно долгой смены, он вернулся домой, рухнул в кресло в гостиной и, кажется, на пару секунд прикрыл глаза, чтобы дать отдых уставшим векам. Очнулся он от того, что за окном уже темнело, а часы показывали на три часа больше, чем он помнил. Он сидел на полу возле дивана, хотя точно не помнил, как там оказался. Никаких травм или следов борьбы, просто пустота в памяти длиной в несколько часов. Хатуми тогда списал всё на жуткое переутомление и решил, что организму просто нужно время, чтобы привыкнуть к новому графику.
На следующую неделю это произошло уже в тире, куда Хатуми отправился в свой выходной, чтобы снять напряжение после череды странных провалов. Он зарядил пистолет, поднял его на уровень глаз и вдруг на секунду замер, глядя на мушку. В следующее мгновение он уже стоял на улице, прислонившись плечом к фонарному столбу, а в руке держал незаряженный магазин. Внутри тира, как ему позже рассказал инструктор, он спокойно разрядил оружие, положил его в кейс, кивнул на прощание и вышел — абсолютно обыденно, будто так и планировал. Только сам Хатуми ничего из этого не помнил. Именно тогда он понял, что игнорировать происходящее больше нельзя.
К врачам Хатуми не пошёл — отчасти из страха, что медицинская комиссия поставит под вопрос его профпригодность в EMS, отчасти из глубокого нежелания, чтобы кто-то копался в его голове. Он просто перестал зацикливаться на этих странностях и со временем привык к ним. Он заметил, что в минуты настоящей опасности или сильного стресса его организм будто сам вытаскивает его из передряг, действуя на автопилоте. Эта необычная способность, какой бы природы она ни была, уже не раз спасала его, и Хатуми принял её как данность.
Со временем Хатуми удалось скопить приличную сумму, и он даже приобрёл небольшой дом — скромное жилище в тихом районе, где можно было спокойно жить. Однако судьба распорядилась иначе. Однажды он узнал о благотворительной организации, помогавшей бездомным семьям эмигрантов, и решение пришло спонтанно: он просто взял и передал свой дом в их фонд. Почему — он и сам не мог объяснить. Возможно, сказались воспоминания о собственной беспризорной юности после побега из Кореи, а может, захотелось сделать что-то хорошее, чтобы уравновесить груз прошлых ошибок. Так или иначе, оставшись без собственного жилья, Хатуми перебрался к старому другу, который приютил его без лишних вопросов. Там он живёт и по сей день, деля кров с человеком, которому доверяет, и неизменно выходя на балкон, чтобы выкурить очередную сигарету.
Настоящее время:
Сейчас Хатуми двадцать шесть. Он живёт в доме друга, который приютил его после того, как сам он остался без крыши над головой из-за внезапного благотворительного порыва. В этом доме всегда шумно, пахнет чем-то домашним, а на кухне вечно кипит чайник — обстановка, которую Хатуми ценит гораздо больше собственного одиночества. С ним они ладят, делят расходы и иногда коротают вечера за разговорами или старыми фильмами.
Внешне Хатуми всё тот же: высокий, худощавый, с пепельными волосами и неизменным пятном на веке. Зелёные глаза всё так же притягивают взгляды, но он давно перестал обращать на это внимание. Если кто-то пялится слишком откровенно, он с лёгкой усмешкой бросает: «Это автограф судьбы» — и идёт дальше.
Тир по-прежнему остаётся его главной отдушиной. Он проводит там почти каждый вечер, оттачивая мастерство и участвуя в любительских соревнованиях. В глубине души он мечтает однажды открыть собственный стрелковый клуб — уютное место с мягким освещением и хорошим кофе.
Никотиновая зависимость никуда не делась: он по-прежнему выкуривает по пачке в день, находя в этом ритуале привычное успокоение. Иногда он задумывается бросить, но очередная стрессовая ситуация снова заставляет тянуться к зажигалке.
О родине он вспоминает редко. Отцу не звонит, матери иногда отправляет деньги и короткие сообщения.
Итог
1. Hatumi имеет частичный обход PG 1X2 1X3.
Последнее редактирование:
