- Автор темы
- #1
Имя, фамилия - John Newmen.
Возраст и дата рождения - 36 полных лет | 14.08.1964 года рождения.
Национальность: Американец.
Место рождения: Соединенные Штаты Америки, Сан-Андреас, Лос-Сантос.
Образование: Высшее юридическое.
Владение языками: Английский (родной).
Личное фото - Выше.
Пол - Мужской.
Описание внешнего вида Вашего персонажа:
рост - 190 см.
вес - 83 кг
цвет волос - Тёмные в связи с частыми переживаниями поседели (светло-пепельные).
цвет глаз - голубые.
телосложение - спортивное.
татуировки - блэкворки.
Квартира на втором этаже, две комнаты, тараканы, телевизор «Райан Вудс» с побитым кинескопом. Запах дешёвого виски, когда отец дома, и запах пота от маминой спецовки из прачечной. Нормальное такое детство, по меркам Чемберлен-Хиллс.
В три года я впервые вышел во двор без взрослых. Бетонная коробка, ржавые гаражи, старшие пацаны гоняют мяч и курят за гаражами.
Двоюродный брат Лерой, его все звали «Lucky», хотя везения у него было немного, показал мне карту района, нарисованную углём на стене гаража. «Вот наша земля. К югу Дэвис, там тоже наши. Видишь фиолетовый? Это Ballas. У них глаза злые. Убьют просто за то, что ты Ньюмен».
В пять лет я видел, как Лероя убили. Тёмно-фиолетовая «Прим» заехала во двор, двое выпрыгнули и открыли огонь. Лерой упал лицом в асфальт, зелёная бандана набухла красным. Я сидел в кустах и не плакал. Просто смотрел. Полиция приехала через сорок пять минут — для нашего района это быстро.
После этого мать решила, что меня надо приобщать к светлому, и отправила к бабушке в церковь. Бабушка Оливия таскала меня каждое воскресенье через опасную границу. Если видела фиолетовые банданы, била меня зонтом по спине и кричала: «Беги, щенок!».
В церкви пастор Мейсон читал проповеди о всепрощении. Мне было скучно, но одну фразу я запомнил: «Закон дан Богом, а судят люди. И люди эти слепы и продажны». Я тогда спросил у бабушки, где учат на тех, кто судит. Она ответила: «В школе. Только наша школа — улица. Там учат умирать».
Именно тогда в голове ребенка зародилась мысль: "А почему бы не выучить их законы? Их слова? Если я буду знать то, что знают судьи, может, тогда Лерой бы не умер?"
9 лет Джон уже работал. Неофициально, конечно. Его мать устроила его помогать старому китайцу Вонгу, который держал прачечную на углу. Джон складывал белье, подметал пол и терпел окрики Вонга, который плохо говорил по-английски, но отлично умел считать деньги.
Параллельно Джон начал "шестерить" для Families. Это была традиция: младшие дети выполняют мелкие поручения за пару долларов или еду. Он стоял на "шухере", когда старшие толкали товар. Он носил записки от одних дилеров другим, пряча их в носках. Он научился различать машины полицейских (ЛССД или же ЛСПД) по звуку мотора за два квартала.
В 11 лет произошло событие, которое закалило его окончательно. Один из мелких дилеров Ballas по кличке "Сявка" забрел на их улицу. Это была нейтральная полоса, но Сявка был пьян и начал орать, что Families — "петухи". Старшие были заняты, и зачинщиком разборки выступил двоюродный брат Джона, Майкл, которому было 14. Майкл дал Джону в руки монтировку и сказал: "Если он подойдет — бей по ногам, вали его".
Сявка подошел. Джон не бил монтировкой. Он просто стоял и смотрел. Но когда Сявка замахнулся на Майкла ножом, Джон сработал инстинктивно — он бросил монтировку под ноги врагу. Сявка споткнулся, упал и разбил голову о бордюр. Он не умер, но крови было много.
Приехала полиция. Джона забрали в участок, продержали шесть часов в камере для несовершеннолетних. Его допрашивал детектив, здоровенный белый мужик с усами, от которого пахло кофе и злостью.
— Ты шпана, — сказал детектив. — Твоя дорога — тюрьма или пуля. Вы, геттовские, по-другому не умеете.
Джон промолчал. Но он запомнил эти слова. Он запомнил их так хорошо, что через двадцать лет, когда этот детектив (уже вышедший на пенсию) пришел к нему в офис просить помощи по гражданскому делу, Джон вежливо улыбнулся и сказал: "Извините, я беру только геттовских".
Отпустили его под подписку матери. Мать плакала всю дорогу домой, причитая, что он пойдет по стопам отца. Но Джон уже принял решение: он не будет вором. Он будет тем, кто вытаскивает воров. Он выучит язык ненавистных копов и судей.
Джон выделялся среди сверстников. Нет, он не был самым сильным — дрался он средне. Но у него была феноменальная память и тяга к книгам. Пока другие курили за школой, он сидел в библиотеке и читал. Читал всё подряд: детективы, фантастику, но больше всего — книги по истории права, которые случайно оказались в школьной библиотеке (какой-то богатый спонсор сбагрил старую коллекцию).
Учитель истории, мистер Генри Уилсон, переехавший в Лос-Сантос из Огайо, заметил способности Джона. Он давал ему дополнительные материалы, подсовывал книги, даже оплатил подписку на юридический журнал.
— Джон, — говорил Уилсон, — ты не должен стать статистикой. Ты должен стать тем, кто эту статистику переписывает. Ты видишь этих ребят с пушками? Они умрут молодыми или сядут навсегда. Адвокаты умирают в своих постелях, в окружении внуков.
В 13 лет Джона впервые замели с травкой. Он не продавал, он просто нес пакет для старшего брата (другого брата, не Майкла, а Тайрона). Копы остановили его просто потому, что он шел по "неправильной" стороне улицы. В участке его снова пытались запугать. Но Джон вспомнил слова мистера Уилсона: "Твоё главное право — молчать. Не говори ничего без адвоката".
Он молчал 8 часов. Копы психанули и отпустили его, потому что ничего не нашли (пакет он успел выбросить в люк). В тот день Джон понял силу знания. Знание закона — это броня.
В 14 лет у меня появилась девушка. Кейша Джонсон, жила через два дома. Длинные ноги, заразительный смех, мечтала стать медсестрой. Мы сидели на крыше её дома, смотрели на огни даунтауна и придумывали, как уедем отсюда.
Через год её убила случайная пуля. Кто-то из Ballas стрелял по машине Families, промахнулся. Кейша просто выходила из магазина с пакетом молока. Я держал её за руку, когда она умирала на тротуаре. Кровь тёплая и липкая.
В ту ночь я решил: месть — для глупых. Я буду доставать их через систему. По закону.
Мистер Уилсон помог мне поступить на подготовительные курсы при Городском колледже. Днём я всё ещё работал на Families — развозил записки, предупреждал об облавах, вечерами учился.
На районе меня начали называть «Профессор». Не в насмешку. Когда кого-то арестовывали, меня звали на совет к взрослым, которые отсидели по 10–15 лет. Они спрашивали: «Что грозит?». Я открывал потрёпанный блокнот с выписками из кодекса и объяснял.
В 17 лет я впервые помог выиграть дело. Не в суде — на уровне следствия. Двоюродного брата обвиняли в хранении ствола, нашли при обыске машины. Я указал адвокату, что ордера у копов не было, а «добровольное согласие» брат подписал под угрозой. Дело развалили. Старшие тогда посмотрели на меня по-другому.
Университет стал для Джона испытанием. Преподаватели, привыкшие к студентам из приличных семей, часто не воспринимали его всерьёз. Один профессор, Ричард Хейл, открыто называл его "уличным адвокатишкой" перед всей аудиторией.
— Ньюмен, — говорил он, — вы, видимо, привыкли, что ваши клиенты решают споры стрельбой. Здесь, в цивилизованном мире, мы пользуемся прецедентами.
Джон молчал и учился. Но терпение не безгранично. Однажды, на третьем курсе, Хейл снова отпустил шутку про "цветных студентиков". Джон встал и процитировал ему наизусть три страницы из учебника конституционного права, указав на ошибку в лекции самого профессора. В аудитории повисла тишина. Хейл покраснел и больше никогда не трогал Джона.
В этот период Джон окончательно порвал с "работой" на улице. Он перестал носить записки. Он сказал старшим: "Я учусь. Если я влезу в дела, меня выгонят. Но когда я выучусь, я буду решать ваши проблемы так, что копы будут плакать". Ему поверили.
На третьем курсе Джон устроился стажером в небольшую адвокатскую контору "Бернштейн и партнеры" в Строчберри. Старый еврей Бернштейн, прошедший войну во Вьетнаме и адвокатскую практику в 70-х, взял его из жалости, но быстро разглядел талант.
— У тебя нюх, парень, — говорил Бернштейн. — Ты чувствуешь ложь. Это не от книг, это от улицы. Не потеряй это.
В 21 год умер отец. Линкольн Ньюмен скончался в тюремной больнице Болингброка от рака легких. Он так и не досидел свой последний срок (пять лет за угон). Перед смертью Джон успел повидаться с ним. Отец был худым, желтым, но глаза горели по-прежнему.
— Сын, — прохрипел он, — я всю жизнь воровал, чтобы ты не голодал. Я плохой отец. Но я горжусь тобой. Ты будешь адвокатом. Ты будешь тем, кого мы, дураки, должны были звать раньше.
Джон похоронил отца на кладбище в Дэвисе, среди таких же бедняков. На похоронах было много людей из Families. Они стояли молча, в зеленых банданах, и смотрели на Джона. Он был теперь их надеждой.
После вручения диплома Джон поехал не в бар праздновать, а в Чемберлен-Хиллс. Он зашел во двор, где прошло его детство. Там сидели те же самые пацаны, только новые лица. Он достал свой диплом и показал его.
— Смотрите, — сказал он. — Это бумага. Но она сильнее пистолета. Потому что она бьет без промаха и за неё не сажают.
Пацаны молчали. Самый старший из них, парень по кличке "Тягач", кивнул:
— Ты наш, Джонни. Ты всегда был нашим.
На экзамене один из членов комиссии, явно предвзятый, спросил:
— Мистер Ньюмен, как вы можете защищать закон, если вы выросли в среде, которая этот закон систематически нарушает?
Джон посмотрел ему в глаза и ответил:
— Сэр, врач не обязан болеть раком, чтобы его лечить. Я вырос среди людей, которые ошиблись. Моя работа — помогать им исправить ошибки или хотя бы получить справедливый суд. Разве не в этом заключается правосудие?
Лицензию он получил. Бессрочную.
Первое дело было громким. Один из старых знакомых Families, Дарнелл Вашингтон, был арестован по обвинению в двойном убийстве. Ему грозила газовая камера (в Сан-Андреасе есть смертная казнь). Джон взялся за дело бесплатно. Он провел расследование, нашел свидетелей, которых не нашла полиция, и доказал, что Дарнелл был в другом месте. Судья, пожилая женщина, которая терпеть не могла прокурорские ошибки, оправдала Дарнелла.
Это дело прогремело как бомба. Газеты написали: "Адвокат из гетто побеждает систему". К Джону потянулись клиенты. И не только из Families.
— Ты адвокат, — сказал посланник Ballas по кличке "Лысый" . — Ты должен быть нейтральным. Мы платим больше.
Джон рассмеялся ему в лицо.
— Ты знаешь, сколько мне предлагали копы? Дважды. Трижды. Чтобы я сдал своих. Я не сдал. А ты приходишь с баблом? Убирайся, пока я не вызвал полицию и не сказал, что ты угрожал адвокату при исполнении. За это срок дают, даже таким ублюдкам как ты.
Лысый ушел. А вечером того же дня у офиса Джона остановились три машины с парнями в зеленом. Они ничего не сказали. Просто постояли и уехали. Знак уважения.
— Ты готов, мальчик. У тебя есть то, чего нет у меня — связь с землей. Но запомни: адвокат — как хирург. Ты можешь дружить с пациентом, но когда берешь скальпель — ты бог. Не позволяй эмоциям резать руку.
Джон арендовал крошечный офис на границе Строчберри и Дэвиса, в здании с обшарпанным фасадом, но с крепкой дверью и хорошим замком. Место было выбрано стратегически: близко к судам (до здания суда Лос-Сантоса 10 минут на машине), близко к району (до Чемберлен-Хиллс 15 минут пешком), но достаточно далеко, чтобы копы не пасли каждую машину с зелеными наклейками, которая подъезжает.
Он повесил вывеску: "John Newmen & Associates. Criminal Defense. Personal Injury." Ассоциатов пока не было. Был только он сам, старая кофеварка и стопка уголовных кодексов.
Первый год был тяжелым. Клиенты из Families часто не могли платить. Джон брал едой, одеждой, иногда просто обещаниями. Но сарафанное радио работало. Матери арестованных парней говорили друг другу: "Иди к Ньюмену, он наш, он не сдаст, он вытащит".
Тирон "Малыш Ти" Уильямс, 16 лет, член Families, был задержан по обвинению в убийстве полицейского. Дело было политическим. Мэр Лос-Сантоса требовал крови. Прокуратура жаждала смертного приговора. Малыш Ти был черным, из гетто, с приводом за мелкие кражи — идеальный козел отпущения.
Вся улика была: пистолет, найденный у него дома (якобы), и показания "тайного свидетеля", который "видел", как Ти стрелял. Проблема была в том, что Ти клялся матерью, что в тот вечер был дома и смотрел телевизор. И пистолет был не его.
Джон копал три месяца. Он ночевал в офисе, питался дошираком, потерял 10 килограммов. Он нашел старого бомжа, который жил возле места преступления. Бомж видел настоящего убийцу — белого мужчину в кепке, который выбросил пистолет в кусты. Пистолет нашли копы, но отпечатки не проверяли как следует.
В суде Джон устроил прокурору разнос. Он вызвал эксперта-криминалиста, который доказал, что отпечатки на пистолете не совпадают с отпечатками Ти. Он вызвал бомжа (которого предварительно отмыл, одел и накормил), и тот дал показания. Он доказал, что "тайный свидетель" был наркоманом, которого купили копы, пообещав закрыть его собственное дело.
Речь Джона в суде длилась два часа. Он говорил о расизме системы, о том, что полиция ЛСПД давно "шьет" дела черным, о том, что если они посадят невиновного ребенка, настоящий убийца копов будет смеяться им в лицо.
Присяжные совещались шесть часов. Вердикт: "Не виновен". Малыш Ти вышел на свободу. Мать Ти упала в обморок прямо в зале суда. А Джон Ньюмен получил статус врага полицейского департамента номер один и героя Чемберлен-Хиллс номер один.
В ту ночь на районе был праздник. Жгли костры, жарили мясо. Старейшины Families подошли к Джону и вручили ему зеленую бандану с вышитыми золотом инициалами JN.
— Ты не носишь её на людях, — сказали они. — Но ты носишь её здесь, — и ткнули пальцем ему в сердце. — Ты теперь семья навеки.
Сержант О'Райли шептал: «Что, адвокатишка? Думаешь, крутой? Вытащил одного ниггера? Мы тебя закопаем». Я улыбнулся разбитой губой: «Удачи. Я всё записываю на диктофон во внутреннем кармане. Прямой эфир моему секретарю. Ваши морды уже в YouTube». Блеф сработал. Диктофона не было, только старый айфон. Но с тех пор я всегда вожу с собой настоящий.
В те годы выиграл ещё несколько дел. Освободил троих парней, которым шили наркотики через незаконный обыск. Отмазал двоих от разбоя — свидетели путались. Вытащил мелкого дилера, которому грозило 15 лет, доказав провокацию со стороны полицейского информатора.
В Families меня начали называть «Мистер Чистилище».
Они встретились в центре реабилитации наркозависимых. Джон пришел навестить сына одной из своих клиенток. Дженнифер проводила там занятия. Она была высокой, светловолосой, с глазами цвета неба после дождя. И она совершенно не боялась Чемберлен-Хиллс.
— Вы тот самый адвокат, который ненавидит полицию? — спросила она, улыбаясь.
— Я тот адвокат, который любит справедливость, — ответил Джон.
Они начали встречаться. Это был сложный роман. Друзья Дженнифер крутили пальцем у виска: "Ты встречаешься с ниггером из гетто, который защищает бандитов?". Семья Джона косилась на неё: "Белая, принесет беду, заложницей станет для Ballas".
Но Дженнифер была упряма. Она видела в Джоне не адвоката бандитов, а человека, который пытается вытащить тонущих. Они прожили вместе два года. Она даже переехала к нему в квартиру на границе Дэвиса, чем шокировала всех знакомых.
Ballas, взбешенные его успехами в защите Families, решили действовать по-своему. Они наняли киллера. Вечером, когда Джон выходил из офиса, раздался выстрел. Пуля прошла в сантиметре от головы, задела плечо, разворотив мышцы. Джон упал, но успел откатиться за мусорный бак. Киллер выстрелил еще два раза, промахнулся и скрылся.
Джона доставили в больницу. Дженнифер дежурила у его постели трое суток. Когда он очнулся, она плакала и держала его за руку.
— Уедем отсюда, — шептала она. — Пожалуйста. В Сан-Фиерро, в Палето-Бэй. Подальше от всего этого.
— Я не могу, — ответил Джон, морщась от боли в плече. — Если я уеду, они победят. Если я уеду, каждый пацан в районе подумает: "Ньюмен сломался, значит, и нам не выжить". Я не имею права.
Дженнифер ушла через полгода. Не выдержала страха за его жизнь. Она уехала обратно к родителям, в Вайнвуд, вышла замуж за банковского клерка. Джон не держал зла. Он понимал: не каждый может жить на линии огня.
Болингброк стал его вторым домом. Охранники ненавидели его, потому что он вытаскивал "их" клиентов. Зеки уважали, потому что он не брезговал жать руки даже убийцам.
В 33 года он выиграл дело об условно-досрочном освобождении для Сэмюэля Ньюмена-старшего? Нет, отца уже не было в живых. Но для его дяди, Роберта Ньюмена, который отсидел 22 года за убийство, которого не совершал (за него убил другой, но сознался только перед смертью). Джон нашел это предсмертное признание, поднял архивы, доказал, что дядя сидел почти четверть века за чужое преступление.
Роберт вышел на свободу седым стариком с трясущимися руками. Он обнял Джона и сказал:
— Ты вернул мне жизнь, мальчик. Я думал, я сдохну здесь.
В Families это дело вызвало резонанс. Джона начали называть не просто адвокатом, а "Хранителем" . Тем, кто помнит даже тех, кого система уже похоронила.
К 35 годам у меня уже была небольшая контора. Два помощника: Майкл Вашингтон, дальний родственник из Families, и Рэйчел Кац, опытный секретарь, ушедшая от Бернштейна работать с «самым интересным адвокатом в городе».
Купил небольшой дом на границе Чемберлен-Хиллс, недалеко от места, где родился. Обычное бунгало с двориком. Там я сажаю цветы — это успокаивает нервы.
Начал преподавать на курсах для молодых юристов из малоимущих семей. Бесплатно. Говорю им: «Вас будут ненавидеть, презирать, плевать в спину. Но если вытащите одного невиновного — это стоит всей жизни».
В Families появилась новая молодёжь. Те, кто не помнит старых времён. Однажды в офис ворвались трое в зелёном, требовали «отмазать» друга, застрелившего случайного прохожего. Я ответил: «Я никому ничего не должен. Если ваш друг стрелял в прохожего — это статья. Врать суду не буду. Могу добиться смягчения, если сдаст оружие и пойдёт на сделку».
Один ударил меня. Я перехватил руку, вывернул и ткнул лицом в стол. Сказал тихо: «Твоя бабка стирала бельё, чтобы твой отец не сдох. Мой отец гнил в тюрьме, чтобы я ел. Я построил себя сам. Ещё раз поднимешь руку — сядешь за нападение на адвоката и сгниёшь в камере. Понял?».
Кивнул. Слух разошёлся. Молодёжь поняла: я не просто «свой», я тот, с кем лучше не спорить.
Коллегия адвокатов дважды пыталась оспорить мою лицензию из-за «связей с криминалом». Я приходил на заседания, приносил статистику выигранных дел, благодарственные письма оправданных. Комиссия отступала. Формально придраться не к чему: я не переступал черту, не подкупал свидетелей, не проносил телефоны в тюрьмы. Просто делал свою работу.
Сегодня Джону Ньюмену 36 лет. Он просыпается в 6 утра в своем небольшом доме. За окном слышны звуки Чемберлен-Хиллс: далекие сирены, лай собак, музыка из проезжающих машин. Он варит кофе (крепкий, черный, без сахара), смотрит новости. Обычно в новостях показывают очередное убийство или ограбление. Часто — в его родном районе.
Он одевается. В его гардеробе две жизни: дорогие костюмы, сшитые на заказ (для суда), и старые джинсы с толстовкой (для района). Сегодня у него заседание по делу молодого парня из Families, которого обвиняют в хранении. Парень 19 лет, тупой, полез в драку, копы нашли в машине ствол. Дело почти безнадежное, но Джон попробует выбить хотя бы условный срок.
Он едет в суд на своей машине — старой, но ухоженной "Декласс Тахома". Не "Энтус", не "Оцелот", потому что адвокат из гетто не должен выглядеть как нувориш. Скромность — лучший способ не привлекать внимание налоговой.
Парень, которого защищает Джон, сидит в клетке. У него затравленный взгляд. Джон смотрит на него и видит себя в 16 лет. Только у того парня не было Джона Ньюмена. А у этого есть.
Процесс идет тяжело. Улик много. Но Джон находит ошибку: при обыске машины не было понятых. Это грубейшее нарушение. Он встает и заявляет ходатайство об исключении доказательства — пистолета.
Прокурор бесится, судья колеблется, но закон на стороне защиты. Час прений, два. Судья удаляется. Через час возвращается.
— Признать подсудимого виновным в нарушении общественного порядка (мелкая драка). Наказание — штраф 500 долларов. В хранении оружия — оправдать за недоказанностью.
Парень плачет. Мать парня кричит "Аллилуйя!". Джон собирает бумаги и выходит из зала. Прокурор догоняет его в коридоре.
— Ньюмен, ты ещё пожалеешь. Мы достанем тебя.
— Вашими бы устами да мед пить, — усмехается Джон. — Ищите настоящих преступников, а не мальчишек, которые подбирают стволы после ваших же ментов.
— Здесь твой отец надышал, — говорит она. — Здесь ты родился. Отсюда я уйду только вперед ногами.
Джон привозит ей продукты, сидит с ней на кухне, пьет тот же дешевый чай, что пил в детстве. За окном всё те же звуки: сирены, выстрелы, музыка. Ничего не меняется. Но меняются люди.
Вечером к нему подходят местные. "Мистер Ньюмен, помогите, брата замели". "Джон, спасибо за племянника". Он кивает, записывает телефоны, дает визитки. Его уважают. Его даже побаиваются. Потому что он — мост. Мост между их миром и миром закона.
Но у него есть и друзья. Старейшины Families, которые готовы прикрыть его спину в любой перестрелке. Молодые парни, которых он вытащил из тюрьмы и которые теперь работают легально. Даже пара честных копов, которые знают, что он не продажный, а просто делает свою работу.
Один из таких копов — сержант Уильямс, черный полицейский, который тоже вырос в гетто и понимает Джона. Они иногда встречаются в кофейне на нейтральной территории и говорят о жизни.
— Ты знаешь, Джон, — говорит Уильямс, — половина наших считает тебя врагом. А я считаю, что ты делаешь нашу работу проще. Потому что если бы не ты, эти пацаны выходили бы из тюрем озверевшими и снова брались за стволы. А так они хотя бы думают.
— Спасибо, — отвечает Джон. — Только ты это вслух не говори, а то тебя самого из департамента попрут.
Иногда по ночам он сидит во дворе своего дома и смотрит на звезды. Он вспоминает Кейшу, свою первую любовь, убитую шальной пулей. Он вспоминает отца, умершего в тюрьме. Он вспоминает Лероя, который учил его жизни и погиб во дворе.
Он не жалеет о выбранном пути. Но иногда ему хочется просто побыть обычным человеком. Поехать на море. Посидеть в кафе, не думая о том, что любой прохожий может быть врагом.
Но он знает: расслабляться нельзя. Как только он расслабится — система сожрет его. Или пуля догонит.
Но главное — он хочет жить. Жить и делать своё дело.
Он знает, что однажды может проиграть. Может быть, пуля Ballas всё же догонит его. Может быть, полиция подкинет наркотики. Может быть, просто сердце не выдержит. Но до тех пор он будет стоять на линии фронта — с кодексом законов в одной руке и с верой в справедливость в другой.
Потому что он — Джон Ньюмен. Адвокат. Сын гетто. Свой для Families. Чужой для системы. Вечный мост между двумя мирами.
Тип личности: Рациональный идеалист. Джон верит в систему права, но не верит в людей, которые её представляют. Он циничен по отношению к власти, но сентиментален по отношению к своим. Он может быть жестким в суде и мягким с матерью. Он умеет прощать ошибки, но не прощает предательства.
Страхи: Самый большой страх — сесть в тюрьму по ложному обвинению. Не потому что боится тюрьмы (он там часто бывает), а потому что это будет означать победу системы над ним. Второй страх — подвести тех, кто в него верит.
Мечты: Увидеть Чемберлен-Хиллс без выстрелов. Чтобы дети играли во дворах, а не считали пули. Чтобы его имя стало символом не только для Families, но и для всех, кто хочет вырваться из нищеты законным путём.
Девиз: "Неважно, какого цвета твоя бандана, если ты в суде — есть только чёрный цвет мантии и белый цвет бумаги. Остальное — эмоции. А эмоции проигрывают дела."
Возраст и дата рождения - 36 полных лет | 14.08.1964 года рождения.
Национальность: Американец.
Место рождения: Соединенные Штаты Америки, Сан-Андреас, Лос-Сантос.
Образование: Высшее юридическое.
Владение языками: Английский (родной).
Личное фото - Выше.
Пол - Мужской.
Описание внешнего вида Вашего персонажа:
рост - 190 см.
вес - 83 кг
цвет волос - Тёмные в связи с частыми переживаниями поседели (светло-пепельные).
цвет глаз - голубые.
телосложение - спортивное.
татуировки - блэкворки.
Детство (0–12 лет)
Родился я 14 августа 1988-го. Мать любит вспоминать, что роды начались под перестрелку — кто-то из наших зашёл не на ту территорию, и Ballas устроили зачистку. Она просто легла в ванну, велела соседке греть воду и через сорок минут я уже орал. Отец узнал, что у него сын, через три дня, когда вернулся из мотела, где толкал краденые запчасти.
Квартира на втором этаже, две комнаты, тараканы, телевизор «Райан Вудс» с побитым кинескопом. Запах дешёвого виски, когда отец дома, и запах пота от маминой спецовки из прачечной. Нормальное такое детство, по меркам Чемберлен-Хиллс.
В три года я впервые вышел во двор без взрослых. Бетонная коробка, ржавые гаражи, старшие пацаны гоняют мяч и курят за гаражами.
Двоюродный брат Лерой, его все звали «Lucky», хотя везения у него было немного, показал мне карту района, нарисованную углём на стене гаража. «Вот наша земля. К югу Дэвис, там тоже наши. Видишь фиолетовый? Это Ballas. У них глаза злые. Убьют просто за то, что ты Ньюмен».
В пять лет я видел, как Лероя убили. Тёмно-фиолетовая «Прим» заехала во двор, двое выпрыгнули и открыли огонь. Лерой упал лицом в асфальт, зелёная бандана набухла красным. Я сидел в кустах и не плакал. Просто смотрел. Полиция приехала через сорок пять минут — для нашего района это быстро.
После этого мать решила, что меня надо приобщать к светлому, и отправила к бабушке в церковь. Бабушка Оливия таскала меня каждое воскресенье через опасную границу. Если видела фиолетовые банданы, била меня зонтом по спине и кричала: «Беги, щенок!».
В церкви пастор Мейсон читал проповеди о всепрощении. Мне было скучно, но одну фразу я запомнил: «Закон дан Богом, а судят люди. И люди эти слепы и продажны». Я тогда спросил у бабушки, где учат на тех, кто судит. Она ответила: «В школе. Только наша школа — улица. Там учат умирать».
Именно тогда в голове ребенка зародилась мысль: "А почему бы не выучить их законы? Их слова? Если я буду знать то, что знают судьи, может, тогда Лерой бы не умер?"
9 лет Джон уже работал. Неофициально, конечно. Его мать устроила его помогать старому китайцу Вонгу, который держал прачечную на углу. Джон складывал белье, подметал пол и терпел окрики Вонга, который плохо говорил по-английски, но отлично умел считать деньги.
Параллельно Джон начал "шестерить" для Families. Это была традиция: младшие дети выполняют мелкие поручения за пару долларов или еду. Он стоял на "шухере", когда старшие толкали товар. Он носил записки от одних дилеров другим, пряча их в носках. Он научился различать машины полицейских (ЛССД или же ЛСПД) по звуку мотора за два квартала.
В 11 лет произошло событие, которое закалило его окончательно. Один из мелких дилеров Ballas по кличке "Сявка" забрел на их улицу. Это была нейтральная полоса, но Сявка был пьян и начал орать, что Families — "петухи". Старшие были заняты, и зачинщиком разборки выступил двоюродный брат Джона, Майкл, которому было 14. Майкл дал Джону в руки монтировку и сказал: "Если он подойдет — бей по ногам, вали его".
Сявка подошел. Джон не бил монтировкой. Он просто стоял и смотрел. Но когда Сявка замахнулся на Майкла ножом, Джон сработал инстинктивно — он бросил монтировку под ноги врагу. Сявка споткнулся, упал и разбил голову о бордюр. Он не умер, но крови было много.
Приехала полиция. Джона забрали в участок, продержали шесть часов в камере для несовершеннолетних. Его допрашивал детектив, здоровенный белый мужик с усами, от которого пахло кофе и злостью.
— Ты шпана, — сказал детектив. — Твоя дорога — тюрьма или пуля. Вы, геттовские, по-другому не умеете.
Джон промолчал. Но он запомнил эти слова. Он запомнил их так хорошо, что через двадцать лет, когда этот детектив (уже вышедший на пенсию) пришел к нему в офис просить помощи по гражданскому делу, Джон вежливо улыбнулся и сказал: "Извините, я беру только геттовских".
Отпустили его под подписку матери. Мать плакала всю дорогу домой, причитая, что он пойдет по стопам отца. Но Джон уже принял решение: он не будет вором. Он будет тем, кто вытаскивает воров. Он выучит язык ненавистных копов и судей.
Юность (12–17 лет)
Средняя школа имени Мартина Лютера Кинга в Дэвисе была местом, где кипела своя жизнь. Здесь учились дети из Families, Ballas и просто мирных жителей, которые пытались выжить между этими огнями. Школа напоминала тюрьму: металлодетекторы на входе, полицейские в коридорах, вечно сломанные кондиционеры.
Джон выделялся среди сверстников. Нет, он не был самым сильным — дрался он средне. Но у него была феноменальная память и тяга к книгам. Пока другие курили за школой, он сидел в библиотеке и читал. Читал всё подряд: детективы, фантастику, но больше всего — книги по истории права, которые случайно оказались в школьной библиотеке (какой-то богатый спонсор сбагрил старую коллекцию).
Учитель истории, мистер Генри Уилсон, переехавший в Лос-Сантос из Огайо, заметил способности Джона. Он давал ему дополнительные материалы, подсовывал книги, даже оплатил подписку на юридический журнал.
— Джон, — говорил Уилсон, — ты не должен стать статистикой. Ты должен стать тем, кто эту статистику переписывает. Ты видишь этих ребят с пушками? Они умрут молодыми или сядут навсегда. Адвокаты умирают в своих постелях, в окружении внуков.
В 13 лет Джона впервые замели с травкой. Он не продавал, он просто нес пакет для старшего брата (другого брата, не Майкла, а Тайрона). Копы остановили его просто потому, что он шел по "неправильной" стороне улицы. В участке его снова пытались запугать. Но Джон вспомнил слова мистера Уилсона: "Твоё главное право — молчать. Не говори ничего без адвоката".
Он молчал 8 часов. Копы психанули и отпустили его, потому что ничего не нашли (пакет он успел выбросить в люк). В тот день Джон понял силу знания. Знание закона — это броня.
В 14 лет у меня появилась девушка. Кейша Джонсон, жила через два дома. Длинные ноги, заразительный смех, мечтала стать медсестрой. Мы сидели на крыше её дома, смотрели на огни даунтауна и придумывали, как уедем отсюда.
Через год её убила случайная пуля. Кто-то из Ballas стрелял по машине Families, промахнулся. Кейша просто выходила из магазина с пакетом молока. Я держал её за руку, когда она умирала на тротуаре. Кровь тёплая и липкая.
В ту ночь я решил: месть — для глупых. Я буду доставать их через систему. По закону.
Мистер Уилсон помог мне поступить на подготовительные курсы при Городском колледже. Днём я всё ещё работал на Families — развозил записки, предупреждал об облавах, вечерами учился.
На районе меня начали называть «Профессор». Не в насмешку. Когда кого-то арестовывали, меня звали на совет к взрослым, которые отсидели по 10–15 лет. Они спрашивали: «Что грозит?». Я открывал потрёпанный блокнот с выписками из кодекса и объяснял.
В 17 лет я впервые помог выиграть дело. Не в суде — на уровне следствия. Двоюродного брата обвиняли в хранении ствола, нашли при обыске машины. Я указал адвокату, что ордера у копов не было, а «добровольное согласие» брат подписал под угрозой. Дело развалили. Старшие тогда посмотрели на меня по-другому.
Молодость (18–25 лет) ((тут со шрифтом какие-то проблемы случились))
Поступление в Юридическую школу Лос-Сантоса (University of Los Santos, кампус в Рокфорд-Хиллс) было похоже на вторжение в чужой мир. Джон приехал туда в своей старой толстовке, с рюкзаком, залатанным скотчем. Вокруг ходили дети богатых родителей в поло, с новенькими айфонами и ощущением вседозволенности.
Приемная комиссия смотрела на него скептически. Его оценки по тестам были блестящими, но происхождение...
— Мистер Ньюмен, — спросила член комиссии, женщина с идеальным маникюром, — у вас есть опыт работы в юридической сфере?
— Да, — ответил Джон. — Я был консультантом по уголовным делам в Чемберлен-Хиллс.
Женщина подняла бровь.
— Это шутка?
— Это жизнь, — ответил Джон.
Его приняли. Благодаря квоте для национальных меньшинств и блестящему эссе о том, как право может помочь общинам, страдающим от преступности. Он получил стипендию.
Университет стал для Джона испытанием. Преподаватели, привыкшие к студентам из приличных семей, часто не воспринимали его всерьёз. Один профессор, Ричард Хейл, открыто называл его "уличным адвокатишкой" перед всей аудиторией.— Ньюмен, — говорил он, — вы, видимо, привыкли, что ваши клиенты решают споры стрельбой. Здесь, в цивилизованном мире, мы пользуемся прецедентами.
Джон молчал и учился. Но терпение не безгранично. Однажды, на третьем курсе, Хейл снова отпустил шутку про "цветных студентиков". Джон встал и процитировал ему наизусть три страницы из учебника конституционного права, указав на ошибку в лекции самого профессора. В аудитории повисла тишина. Хейл покраснел и больше никогда не трогал Джона.
В этот период Джон окончательно порвал с "работой" на улице. Он перестал носить записки. Он сказал старшим: "Я учусь. Если я влезу в дела, меня выгонят. Но когда я выучусь, я буду решать ваши проблемы так, что копы будут плакать". Ему поверили.
На третьем курсе Джон устроился стажером в небольшую адвокатскую контору "Бернштейн и партнеры" в Строчберри. Старый еврей Бернштейн, прошедший войну во Вьетнаме и адвокатскую практику в 70-х, взял его из жалости, но быстро разглядел талант.
— У тебя нюх, парень, — говорил Бернштейн. — Ты чувствуешь ложь. Это не от книг, это от улицы. Не потеряй это.
В 21 год умер отец. Линкольн Ньюмен скончался в тюремной больнице Болингброка от рака легких. Он так и не досидел свой последний срок (пять лет за угон). Перед смертью Джон успел повидаться с ним. Отец был худым, желтым, но глаза горели по-прежнему.
— Сын, — прохрипел он, — я всю жизнь воровал, чтобы ты не голодал. Я плохой отец. Но я горжусь тобой. Ты будешь адвокатом. Ты будешь тем, кого мы, дураки, должны были звать раньше.
Джон похоронил отца на кладбище в Дэвисе, среди таких же бедняков. На похоронах было много людей из Families. Они стояли молча, в зеленых банданах, и смотрели на Джона. Он был теперь их надеждой.
В 22 года Джон получил диплом бакалавра права. Церемония проходила в главном зале университета. Из всей его семьи пришла только мать, Эшли, которая надела свое лучшее платье (купленное в секонд-хенде за 5 долларов) и плакала навзрыд. Бабушка Оливия к тому времени уже умерла.После вручения диплома Джон поехал не в бар праздновать, а в Чемберлен-Хиллс. Он зашел во двор, где прошло его детство. Там сидели те же самые пацаны, только новые лица. Он достал свой диплом и показал его.
— Смотрите, — сказал он. — Это бумага. Но она сильнее пистолета. Потому что она бьет без промаха и за неё не сажают.
Пацаны молчали. Самый старший из них, парень по кличке "Тягач", кивнул:
— Ты наш, Джонни. Ты всегда был нашим.
Получить бессрочную лицензию адвоката в Сан-Андреасе сложно. Нужно сдать экзамен перед комиссией коллегии адвокатов. Джон готовился как одержимый, спал по 4 часа, пил литрами дешевый кофе.На экзамене один из членов комиссии, явно предвзятый, спросил:
— Мистер Ньюмен, как вы можете защищать закон, если вы выросли в среде, которая этот закон систематически нарушает?
Джон посмотрел ему в глаза и ответил:
— Сэр, врач не обязан болеть раком, чтобы его лечить. Я вырос среди людей, которые ошиблись. Моя работа — помогать им исправить ошибки или хотя бы получить справедливый суд. Разве не в этом заключается правосудие?
Лицензию он получил. Бессрочную.
Первое дело было громким. Один из старых знакомых Families, Дарнелл Вашингтон, был арестован по обвинению в двойном убийстве. Ему грозила газовая камера (в Сан-Андреасе есть смертная казнь). Джон взялся за дело бесплатно. Он провел расследование, нашел свидетелей, которых не нашла полиция, и доказал, что Дарнелл был в другом месте. Судья, пожилая женщина, которая терпеть не могла прокурорские ошибки, оправдала Дарнелла.
Это дело прогремело как бомба. Газеты написали: "Адвокат из гетто побеждает систему". К Джону потянулись клиенты. И не только из Families.
В 25 лет Джона попытались "купить". К нему пришли люди из Ballas. Они предложили огромные деньги, если он "случайно" провалит дело одного из Families или сдаст информацию.— Ты адвокат, — сказал посланник Ballas по кличке "Лысый" . — Ты должен быть нейтральным. Мы платим больше.
Джон рассмеялся ему в лицо.
— Ты знаешь, сколько мне предлагали копы? Дважды. Трижды. Чтобы я сдал своих. Я не сдал. А ты приходишь с баблом? Убирайся, пока я не вызвал полицию и не сказал, что ты угрожал адвокату при исполнении. За это срок дают, даже таким ублюдкам как ты.
Лысый ушел. А вечером того же дня у офиса Джона остановились три машины с парнями в зеленом. Они ничего не сказали. Просто постояли и уехали. Знак уважения.
Взрослая жизнь (25—36 лет)
После нескольких лет работы у Бернштейна Джон понял: пора открывать свое дело. Бернштейн благословил его:— Ты готов, мальчик. У тебя есть то, чего нет у меня — связь с землей. Но запомни: адвокат — как хирург. Ты можешь дружить с пациентом, но когда берешь скальпель — ты бог. Не позволяй эмоциям резать руку.
Джон арендовал крошечный офис на границе Строчберри и Дэвиса, в здании с обшарпанным фасадом, но с крепкой дверью и хорошим замком. Место было выбрано стратегически: близко к судам (до здания суда Лос-Сантоса 10 минут на машине), близко к району (до Чемберлен-Хиллс 15 минут пешком), но достаточно далеко, чтобы копы не пасли каждую машину с зелеными наклейками, которая подъезжает.
Он повесил вывеску: "John Newmen & Associates. Criminal Defense. Personal Injury." Ассоциатов пока не было. Был только он сам, старая кофеварка и стопка уголовных кодексов.
Первый год был тяжелым. Клиенты из Families часто не могли платить. Джон брал едой, одеждой, иногда просто обещаниями. Но сарафанное радио работало. Матери арестованных парней говорили друг другу: "Иди к Ньюмену, он наш, он не сдаст, он вытащит".
В 27 лет Джон взялся за дело, которое могло стоить ему лицензии, свободы и жизни, но именно оно сделало его легендой.Тирон "Малыш Ти" Уильямс, 16 лет, член Families, был задержан по обвинению в убийстве полицейского. Дело было политическим. Мэр Лос-Сантоса требовал крови. Прокуратура жаждала смертного приговора. Малыш Ти был черным, из гетто, с приводом за мелкие кражи — идеальный козел отпущения.
Вся улика была: пистолет, найденный у него дома (якобы), и показания "тайного свидетеля", который "видел", как Ти стрелял. Проблема была в том, что Ти клялся матерью, что в тот вечер был дома и смотрел телевизор. И пистолет был не его.
Джон копал три месяца. Он ночевал в офисе, питался дошираком, потерял 10 килограммов. Он нашел старого бомжа, который жил возле места преступления. Бомж видел настоящего убийцу — белого мужчину в кепке, который выбросил пистолет в кусты. Пистолет нашли копы, но отпечатки не проверяли как следует.
В суде Джон устроил прокурору разнос. Он вызвал эксперта-криминалиста, который доказал, что отпечатки на пистолете не совпадают с отпечатками Ти. Он вызвал бомжа (которого предварительно отмыл, одел и накормил), и тот дал показания. Он доказал, что "тайный свидетель" был наркоманом, которого купили копы, пообещав закрыть его собственное дело.
Речь Джона в суде длилась два часа. Он говорил о расизме системы, о том, что полиция ЛСПД давно "шьет" дела черным, о том, что если они посадят невиновного ребенка, настоящий убийца копов будет смеяться им в лицо.
Присяжные совещались шесть часов. Вердикт: "Не виновен". Малыш Ти вышел на свободу. Мать Ти упала в обморок прямо в зале суда. А Джон Ньюмен получил статус врага полицейского департамента номер один и героя Чемберлен-Хиллс номер один.
В ту ночь на районе был праздник. Жгли костры, жарили мясо. Старейшины Families подошли к Джону и вручили ему зеленую бандану с вышитыми золотом инициалами JN.
— Ты не носишь её на людях, — сказали они. — Но ты носишь её здесь, — и ткнули пальцем ему в сердце. — Ты теперь семья навеки.
После дела Ти меня начали прессовать. Останавливали без причины, обыскивали машину, угрожали. Однажды ночью блокировали две патрульные машины, четверо копов вытащили меня из тачки, положили лицом в асфальт.Сержант О'Райли шептал: «Что, адвокатишка? Думаешь, крутой? Вытащил одного ниггера? Мы тебя закопаем». Я улыбнулся разбитой губой: «Удачи. Я всё записываю на диктофон во внутреннем кармане. Прямой эфир моему секретарю. Ваши морды уже в YouTube». Блеф сработал. Диктофона не было, только старый айфон. Но с тех пор я всегда вожу с собой настоящий.
В те годы выиграл ещё несколько дел. Освободил троих парней, которым шили наркотики через незаконный обыск. Отмазал двоих от разбоя — свидетели путались. Вытащил мелкого дилера, которому грозило 15 лет, доказав провокацию со стороны полицейского информатора.
В Families меня начали называть «Мистер Чистилище».
Личная жизнь Джона всегда была на втором плане. Но в 29 лет он встретил женщину. Дженнифер Мур была социальным работником, белой девушкой из обеспеченной семьи, которая приехала в гетто помогать трудным подросткам. Она была идеалисткой, верящей, что мир можно исправить добротой.Они встретились в центре реабилитации наркозависимых. Джон пришел навестить сына одной из своих клиенток. Дженнифер проводила там занятия. Она была высокой, светловолосой, с глазами цвета неба после дождя. И она совершенно не боялась Чемберлен-Хиллс.
— Вы тот самый адвокат, который ненавидит полицию? — спросила она, улыбаясь.
— Я тот адвокат, который любит справедливость, — ответил Джон.
Они начали встречаться. Это был сложный роман. Друзья Дженнифер крутили пальцем у виска: "Ты встречаешься с ниггером из гетто, который защищает бандитов?". Семья Джона косилась на неё: "Белая, принесет беду, заложницей станет для Ballas".
Но Дженнифер была упряма. Она видела в Джоне не адвоката бандитов, а человека, который пытается вытащить тонущих. Они прожили вместе два года. Она даже переехала к нему в квартиру на границе Дэвиса, чем шокировала всех знакомых.
В 31 год Джон чуть не погиб.Ballas, взбешенные его успехами в защите Families, решили действовать по-своему. Они наняли киллера. Вечером, когда Джон выходил из офиса, раздался выстрел. Пуля прошла в сантиметре от головы, задела плечо, разворотив мышцы. Джон упал, но успел откатиться за мусорный бак. Киллер выстрелил еще два раза, промахнулся и скрылся.
Джона доставили в больницу. Дженнифер дежурила у его постели трое суток. Когда он очнулся, она плакала и держала его за руку.
— Уедем отсюда, — шептала она. — Пожалуйста. В Сан-Фиерро, в Палето-Бэй. Подальше от всего этого.
— Я не могу, — ответил Джон, морщась от боли в плече. — Если я уеду, они победят. Если я уеду, каждый пацан в районе подумает: "Ньюмен сломался, значит, и нам не выжить". Я не имею права.
Дженнифер ушла через полгода. Не выдержала страха за его жизнь. Она уехала обратно к родителям, в Вайнвуд, вышла замуж за банковского клерка. Джон не держал зла. Он понимал: не каждый может жить на линии огня.
После ранения Джон понял: нужно углублять знания. Он начал специализироваться на тюремном праве и обжаловании приговоров. Он проводил часы в тюрьмах, разговаривая с заключенными, изучая их дела, находя ошибки следствия.Болингброк стал его вторым домом. Охранники ненавидели его, потому что он вытаскивал "их" клиентов. Зеки уважали, потому что он не брезговал жать руки даже убийцам.
В 33 года он выиграл дело об условно-досрочном освобождении для Сэмюэля Ньюмена-старшего? Нет, отца уже не было в живых. Но для его дяди, Роберта Ньюмена, который отсидел 22 года за убийство, которого не совершал (за него убил другой, но сознался только перед смертью). Джон нашел это предсмертное признание, поднял архивы, доказал, что дядя сидел почти четверть века за чужое преступление.
Роберт вышел на свободу седым стариком с трясущимися руками. Он обнял Джона и сказал:
— Ты вернул мне жизнь, мальчик. Я думал, я сдохну здесь.
В Families это дело вызвало резонанс. Джона начали называть не просто адвокатом, а "Хранителем" . Тем, кто помнит даже тех, кого система уже похоронила.
К 35 годам у меня уже была небольшая контора. Два помощника: Майкл Вашингтон, дальний родственник из Families, и Рэйчел Кац, опытный секретарь, ушедшая от Бернштейна работать с «самым интересным адвокатом в городе».
Купил небольшой дом на границе Чемберлен-Хиллс, недалеко от места, где родился. Обычное бунгало с двориком. Там я сажаю цветы — это успокаивает нервы.
Начал преподавать на курсах для молодых юристов из малоимущих семей. Бесплатно. Говорю им: «Вас будут ненавидеть, презирать, плевать в спину. Но если вытащите одного невиновного — это стоит всей жизни».
ВВ Families появилась новая молодёжь. Те, кто не помнит старых времён. Однажды в офис ворвались трое в зелёном, требовали «отмазать» друга, застрелившего случайного прохожего. Я ответил: «Я никому ничего не должен. Если ваш друг стрелял в прохожего — это статья. Врать суду не буду. Могу добиться смягчения, если сдаст оружие и пойдёт на сделку».
Один ударил меня. Я перехватил руку, вывернул и ткнул лицом в стол. Сказал тихо: «Твоя бабка стирала бельё, чтобы твой отец не сдох. Мой отец гнил в тюрьме, чтобы я ел. Я построил себя сам. Ещё раз поднимешь руку — сядешь за нападение на адвоката и сгниёшь в камере. Понял?».
Кивнул. Слух разошёлся. Молодёжь поняла: я не просто «свой», я тот, с кем лучше не спорить.
Коллегия адвокатов дважды пыталась оспорить мою лицензию из-за «связей с криминалом». Я приходил на заседания, приносил статистику выигранных дел, благодарственные письма оправданных. Комиссия отступала. Формально придраться не к чему: я не переступал черту, не подкупал свидетелей, не проносил телефоны в тюрьмы. Просто делал свою работу.
Настоящее время
Сегодня Джону Ньюмену 36 лет. Он просыпается в 6 утра в своем небольшом доме. За окном слышны звуки Чемберлен-Хиллс: далекие сирены, лай собак, музыка из проезжающих машин. Он варит кофе (крепкий, черный, без сахара), смотрит новости. Обычно в новостях показывают очередное убийство или ограбление. Часто — в его родном районе.Он одевается. В его гардеробе две жизни: дорогие костюмы, сшитые на заказ (для суда), и старые джинсы с толстовкой (для района). Сегодня у него заседание по делу молодого парня из Families, которого обвиняют в хранении. Парень 19 лет, тупой, полез в драку, копы нашли в машине ствол. Дело почти безнадежное, но Джон попробует выбить хотя бы условный срок.
Он едет в суд на своей машине — старой, но ухоженной "Декласс Тахома". Не "Энтус", не "Оцелот", потому что адвокат из гетто не должен выглядеть как нувориш. Скромность — лучший способ не привлекать внимание налоговой.
В зале суда душно. Кондиционер сломан уже неделю. Судья — пожилая женщина, судья Миллер, которая Джона недолюбливает (он слишком часто выигрывает у обвинения). Прокурор — молодой амбициозный карьерист, который мечтает посадить побольше черных, чтобы отчитаться перед начальством.Парень, которого защищает Джон, сидит в клетке. У него затравленный взгляд. Джон смотрит на него и видит себя в 16 лет. Только у того парня не было Джона Ньюмена. А у этого есть.
Процесс идет тяжело. Улик много. Но Джон находит ошибку: при обыске машины не было понятых. Это грубейшее нарушение. Он встает и заявляет ходатайство об исключении доказательства — пистолета.
Прокурор бесится, судья колеблется, но закон на стороне защиты. Час прений, два. Судья удаляется. Через час возвращается.
— Признать подсудимого виновным в нарушении общественного порядка (мелкая драка). Наказание — штраф 500 долларов. В хранении оружия — оправдать за недоказанностью.
Парень плачет. Мать парня кричит "Аллилуйя!". Джон собирает бумаги и выходит из зала. Прокурор догоняет его в коридоре.
— Ньюмен, ты ещё пожалеешь. Мы достанем тебя.
— Вашими бы устами да мед пить, — усмехается Джон. — Ищите настоящих преступников, а не мальчишек, которые подбирают стволы после ваших же ментов.
После суда Джон едет в Чемберлен-Хиллс. Не по делам, просто проведать стариков, заехать к матери. Этель Ньюмен уже 70 лет, она еле ходит, но всё ещё живет в той самой квартире, где родила Джона. Она отказывается переезжать.— Здесь твой отец надышал, — говорит она. — Здесь ты родился. Отсюда я уйду только вперед ногами.
Джон привозит ей продукты, сидит с ней на кухне, пьет тот же дешевый чай, что пил в детстве. За окном всё те же звуки: сирены, выстрелы, музыка. Ничего не меняется. Но меняются люди.
Вечером к нему подходят местные. "Мистер Ньюмен, помогите, брата замели". "Джон, спасибо за племянника". Он кивает, записывает телефоны, дает визитки. Его уважают. Его даже побаиваются. Потому что он — мост. Мост между их миром и миром закона.
У Джона много врагов. Полиция ЛСПД, прокуроры, конкурирующие адвокаты, которым он перебегает дорогу, Ballas (после того покушения они затаили злобу). Он не носит оружие. Принципиально. Потому что если адвокат носит пушку — он такой же, как они. Он должен побеждать словом.Но у него есть и друзья. Старейшины Families, которые готовы прикрыть его спину в любой перестрелке. Молодые парни, которых он вытащил из тюрьмы и которые теперь работают легально. Даже пара честных копов, которые знают, что он не продажный, а просто делает свою работу.
Один из таких копов — сержант Уильямс, черный полицейский, который тоже вырос в гетто и понимает Джона. Они иногда встречаются в кофейне на нейтральной территории и говорят о жизни.
— Ты знаешь, Джон, — говорит Уильямс, — половина наших считает тебя врагом. А я считаю, что ты делаешь нашу работу проще. Потому что если бы не ты, эти пацаны выходили бы из тюрем озверевшими и снова брались за стволы. А так они хотя бы думают.
— Спасибо, — отвечает Джон. — Только ты это вслух не говори, а то тебя самого из департамента попрут.
Джон одинок. У него нет семьи, нет детей. Дженнифер давно ушла, других серьезных отношений не было. Он слишком погружен в работу, слишком много времени проводит в тюрьмах и судах. Женщины, которые появляются, не выдерживают его ритма жизни и постоянной опасности.Иногда по ночам он сидит во дворе своего дома и смотрит на звезды. Он вспоминает Кейшу, свою первую любовь, убитую шальной пулей. Он вспоминает отца, умершего в тюрьме. Он вспоминает Лероя, который учил его жизни и погиб во дворе.
Он не жалеет о выбранном пути. Но иногда ему хочется просто побыть обычным человеком. Поехать на море. Посидеть в кафе, не думая о том, что любой прохожий может быть врагом.
Но он знает: расслабляться нельзя. Как только он расслабится — система сожрет его. Или пуля догонит.
У Джона Ньюмена есть планы. Он хочет открыть филиал в Дэвисе, чтобы помогать ещё большему количеству людей. Он хочет написать книгу о том, как право может работать в гетто. Он хочет создать фонд помощи детям, чьи родители в тюрьме.Но главное — он хочет жить. Жить и делать своё дело.
Он знает, что однажды может проиграть. Может быть, пуля Ballas всё же догонит его. Может быть, полиция подкинет наркотики. Может быть, просто сердце не выдержит. Но до тех пор он будет стоять на линии фронта — с кодексом законов в одной руке и с верой в справедливость в другой.
Потому что он — Джон Ньюмен. Адвокат. Сын гетто. Свой для Families. Чужой для системы. Вечный мост между двумя мирами.
ЭПИЛОГ:
Тип личности: Рациональный идеалист. Джон верит в систему права, но не верит в людей, которые её представляют. Он циничен по отношению к власти, но сентиментален по отношению к своим. Он может быть жестким в суде и мягким с матерью. Он умеет прощать ошибки, но не прощает предательства.
Страхи: Самый большой страх — сесть в тюрьму по ложному обвинению. Не потому что боится тюрьмы (он там часто бывает), а потому что это будет означать победу системы над ним. Второй страх — подвести тех, кто в него верит.
Мечты: Увидеть Чемберлен-Хиллс без выстрелов. Чтобы дети играли во дворах, а не считали пули. Чтобы его имя стало символом не только для Families, но и для всех, кто хочет вырваться из нищеты законным путём.
Девиз: "Неважно, какого цвета твоя бандана, если ты в суде — есть только чёрный цвет мантии и белый цвет бумаги. Остальное — эмоции. А эмоции проигрывают дела."
Итоги:
- Имеет бессрочную лицензию частного адвоката, которую невозможно аннулировать без решения Федерального Правительства.
- Может находиться в банде The Families без смены окончания фамилии и цвета кожи выше чем на 5 ранге.
