- Автор темы
- #1
Имя: Martini
Фамилия: Blackero
Дата рождения: 11.05.1982
Место рождения: Остин, штат Техас, США
Национальность: USA
Рост: 186
Вес: 76
Телосложение: Накаченное
Цвет волос: Темно-Бирюзовые
Цвет глаз: Белые
Татуировки: Имеются
Родители
Джейкоб Блекеро всегда говорил, что звук работающего двигателя — это музыка. В их маленьком доме в пригороде Остина эта музыка не замолкала никогда. Отец приносил её на своей промасленной спецовке, въедался в поры кожи, в обивку старого дивана и в волосы семилетнего Мартини, который засыпал под мерный стук отцовского ключа, бьющего по металлу.
Детство
Тот день Мартини помнит не картинками, а ощущениями. Помнит липкую влажность воздуха после прошедшего ливня, когда они с отцом снова полезли в нутро старого «Мустанга». Помнит холодную гладкость ключа, который отец сжал в своей ладони, а потом разжал пальцы, чтобы Мартини сам подал инструмент. Помнит вибрацию металлического крыла, к которому он прислонился свободной рукой. А потом была вспышка. Он не увидел её глазами, но она прожгла сознание добела. В ушах застыл не столько хлопок, сколько странный, чмокающий звук, с которым его тело рухнуло на бетонный пол.
Красный цвет — последнее, что успел запечатлеть его мозг. Красный — это цвет боли, цвет оборванной жизни.
После больницы дом превратился в тишину. Мать, Клара, перестала смеяться, хотя её руки остались такими же нежными. Отец перестал разговаривать. Мартини слышал, как по ночам Джейкоб ходит по гостиной, и шаги его были тяжелее обычного — он будто тащил на плечах невидимый мотор, который не мог починить. Иногда к этим шагам примешивался звон стекла и булькающий звук, когда отец наливал себе виски. Мать плакала в подушку, думая, что сын спит, но Мартини научился слышать даже то, как слеза скатывается по её щеке и впитывается в наволочку.
Мир научил его слышать заново. Школа для слепых дала инструменты — брайлевские выпуклости под пальцами, трость, которой нужно выстукивать дорогу. Но настоящую науку Мартини постиг сам: он понял, что темнота — не пустота. Темнота — это холст, на котором звуки рисуют карту. Шорох шин за окном говорил о дожде, эхо шагов в коридоре рассказывало о росте и весе человека, скрип половицы под ковром предупреждал об опасности.
Юность
Родители, мучимые виной и жалостью, решили, что лучшим подарком для сына будет «нормальная жизнь». Когда Мартини исполнилось тринадцать, его перевели из специализированной школы в обычную. Им казалось, что так он быстрее адаптируется к миру. Они ошибались.
Адаптация, которую устроили ему сверстники, была хуже той вспышки в гараже.
Сначала они просто не замечали его, обходя стороной, как больное животное. Потом начали замечать — чтобы пнуть. Брэд, здоровенный парень из параллельного класса, первым понял, что Мартини — идеальная жертва. Слепой мальчик не мог дать сдачи, не мог увидеть обидчика в лицо и пожаловаться. Это было весело.
— Блекеро, ты чё, спишь с открытыми? — орал Брэд в коридоре, и его свита ржала так, что стены вибрировали. — Эй, глядите, как он головой вертит! Локаторы ищут, куда убежать?
Мартини научился сжиматься внутри. Он выучил расписание обидчиков, маршруты, по которым они ходят, акустику коридоров. Он стал невидимкой, стараясь слиться со стеной. Но они находили его везде. Трость выбивали из рук так, что она с гулким стуком падала на кафель. Учебники прятали в мусорку. На физкультуре кидали в него баскетбольным мячом, дразня: «Лови, слепой!»
Учителя молчали. Им было проще не замечать «детские шалости», чем разбираться в проблемах инклюзивности. Клара приходила на редкие собрания, тихо выслушивала заверения, что всё под контролем, и уходила, чтобы снова пропадать на суточных дежурствах. Джейкоб в школу не ходил вовсе — он стеснялся, боялся, что его запах масла и перегара только усугубит положение сына.
Слом наступил в шестнадцать.
Мартини уже знал, что внутри него живёт два человека. Один — тихий, рассудительный парень, который учился на отлично, потому что слух и память заменяли ему конспекты. Второй просыпался, когда обида переполняла голову. Это был холодный, расчётливый зверь, для которого не существовало авторитетов, а только источники звука.
В тот день Брэд подкараулил его у раздевалок. Мартини услышал, как скрипнули кеды, как изменился поток воздуха, и понял — загнали в угол. Рядом с Брэдом дышала девушка, пахло её духами и чужим адреналином. Брэд схватил его за затылок, сжимая пальцы так, что кожа на голове натянулась.
— Слышь, Блекеро, — прошипел он прямо в ухо, брызгая слюной. — А девки тебя хоть хотят? Как ты их ищешь? На ощупь? Шаришь по стенкам руками, как по дому престарелых?
Мир сузился до одной точки. До точки, где билась сонная артерия на шее Брэда. Мартини не видел её, но он слышал, как кровь пульсирует в ней с частотой сто ударов в минуту. Агрессия захлестнула не как волна — она ударила, как тот самый разряд из гаража. Но если тогда он потерял сознание, то сейчас сознание стало предельно ясным, стерильным и острым, как скальпель.
Он ушел вниз, уходя от захвата, — пластично, как кошка. Адреналин обострил слух до невозможного. Он слышал не просто шаги, а трение ниток кроссовок о стельки. Не просто дыхание, а бульканье слизи в лёгких. И когда он вскочил, его кулак сложился идеально, чтобы нанести удар не в пустоту, а ровно в ту точку, откуда исходил голос, — в адамово яблоко.
Хруст. Всхлип. Тело Брэда осело на пол. Мартини стоял над ним, тяжело дыша, но не от усталости — от восторга. В ушах звенела тишина, в которой отчётливо билось сердце поверженного врага. Он наклонился, нашёл свою трость и сказал в пустоту, но так, чтобы услышали все, кто там стоял:
— Ещё раз подойдёшь, я тебя задушу. Буду слушать, как воздух из тебя выходит. Это просто. Мне даже смотреть не надо.
Больше его не трогали. Но и не принимали. Он стал изгоем, которого боятся, а это, как выяснилось, ничем не лучше участи жертвы. Психологическая травма въелась в него намертво. Теперь любой намёк на его слепоту, любое оскорбление в сторону его неполноценности включало рубильник. Он не злился постепенно — он взрывался мгновенно, и в эти секунды становился опаснейшим хищником. Контролировать это он не умел. Да и не хотел учиться.
Юность
Родители, мучимые виной и жалостью, решили, что лучшим подарком для сына будет «нормальная жизнь». Когда Мартини исполнилось тринадцать, его перевели из специализированной школы в обычную. Им казалось, что так он быстрее адаптируется к миру. Они ошибались.
Адаптация, которую устроили ему сверстники, была хуже той вспышки в гараже.
Сначала они просто не замечали его, обходя стороной, как больное животное. Потом начали замечать — чтобы пнуть. Брэд, здоровенный парень из параллельного класса, первым понял, что Мартини — идеальная жертва. Слепой мальчик не мог дать сдачи, не мог увидеть обидчика в лицо и пожаловаться. Это было весело.
— Блекеро, ты чё, спишь с открытыми? — орал Брэд в коридоре, и его свита ржала так, что стены вибрировали. — Эй, глядите, как он головой вертит! Локаторы ищут, куда убежать?
Мартини научился сжиматься внутри. Он выучил расписание обидчиков, маршруты, по которым они ходят, акустику коридоров. Он стал невидимкой, стараясь слиться со стеной. Но они находили его везде. Трость выбивали из рук так, что она с гулким стуком падала на кафель. Учебники прятали в мусорку. На физкультуре кидали в него баскетбольным мячом, улюлюкая: «Лови, слепой!»
Учителя молчали. Им было проще не замечать «детские шалости», чем разбираться в проблемах инклюзивности. Клара приходила на редкие собрания, тихо выслушивала заверения, что всё под контролем, и уходила, чтобы снова пропадать на суточных дежурствах. Джейкоб в школу не ходил вовсе — он стеснялся, боялся, что его запах масла и перегара только усугубит положение сына.
Слом наступил в шестнадцать.
Мартини уже знал, что внутри него живёт два человека. Один — тихий, рассудительный парень, который учился на отлично, потому что слух и память заменяли ему конспекты. Второй просыпался, когда обида переполняла чашу. Это был холодный, расчётливый зверь, для которого не существовало авторитетов, а только источники звука.
В тот день Брэд подкараулил его у раздевалок. Мартини услышал, как скрипнули кеды, как изменился поток воздуха, и понял — загнали в угол. Рядом с Брэдом дышала девушка, пахло её духами и чужим адреналином. Брэд схватил его за затылок, сжимая пальцы так, что кожа на голове натянулась.
— Слышь, Блекеро, — прошипел он прямо в ухо, брызгая слюной. — А девки тебя хоть хотят? Как ты их ищешь? На ощупь? Шаришь по стенкам руками, как по дому престарелых?
Мир сузился до одной точки. До точки, где билась сонная артерия на шее Брэда. Мартини не видел её, но он слышал, как кровь пульсирует в ней с частотой сто ударов в минуту. Агрессия захлестнула не как волна — она ударила, как тот самый разряд из гаража. Но если тогда он потерял сознание, то сейчас сознание стало предельно ясным, стерильным и острым, как скальпель.
Он ушел вниз, уходя от захвата, — пластично, как кошка. Адреналин обострил слух до невозможного. Он слышал не просто шаги, а трение ниток кроссовок о стельки. Не просто дыхание, а бульканье слизи в лёгких. И когда он вскочил, его кулак сложился идеально, чтобы нанести удар не в пустоту, а ровно в ту точку, откуда исходил голос, — в адамово яблоко.
Хруст. Всхлип. Тело Брэда осело на пол. Мартини стоял над ним, тяжело дыша, но не от усталости — от восторга. В ушах звенела тишина, в которой отчётливо билось сердце поверженного врага. Он наклонился, нашёл свою трость и сказал в пустоту, но так, чтобы услышали все, кто там стоял:
— Ещё раз подойдёшь, я тебя задушу. Буду слушать, как воздух из тебя выходит. Это просто. Мне даже смотреть не надо.
Больше его не трогали. Но и не принимали. Он стал изгоем, которого боятся, а это, как выяснилось, ничем не лучше участи жертвы. Психологическая травма въелась в него намертво. Теперь любой намёк на его слепоту, любое оскорбление в сторону его неполноценности включало рубильник. Он не злился постепенно — он взрывался мгновенно, и в эти секунды становился опаснейшим хищником. Контролировать это он не умел. Да и не хотел учиться.
Взрослая жизнь
Окончив школу, Мартини собрал рюкзак и уехал. Не просто из Остина — он рвал с прошлым начисто. Выбор пал на Кингстаун, маленький городок на берегу озера Гурон в штате Мичиган. Его привлекло описание в каком-то старом блоге: «Город, где ветер дует так, что слышно, как растёт трава». Мартини тогда усмехнулся — ему это подходило.
Он снял квартиру на втором этаже старого кирпичного здания на набережной. Запах воды, холодный и сырой, быстро въелся в его вещи, вытеснив запах техасского машинного масла. Кингстаун оказался местом, где тишина не была пустой. Гул озера по ночам напоминал дыхание спящего великана. Крики чаек резали воздух, как ножом. Зимой здесь выло так, что стены вибрировали, и Мартини научился различать оттенки этого воя: северный ветер свистит иначе, чем западный.
Здесь он поступил в колледж. Выбрал IT, потому что это был мир, где глаза не нужны. Он создал себе интерфейс, который разговаривал с ним. Код он не видел — он слышал его. Каждая строчка имела свой тон, своё звучание. Для него вирус в сети звучал как фальшивая нота в идеальной симфонии.
Кингстаун встретил его настороженно. Маленькие города не любят чужаков, а уж слепых чужаков подавно. Соседи сначала косились, но Мартини быстро дал понять, что не нуждается в жалости. Он знал, что за тонкими стенами его квартиры шепчутся старухи, обсуждая «того странного парня, который всё время слушает что-то в наушниках». Он слышал их сквозь розетки, слышал сквозь вентиляцию, и иногда это было забавно.
Он не пошёл работать в корпорации. Его характер не выносил начальников, которые могли бы смотреть на него сверху вниз. Он стал тенью. Хакером-детективом, которого нанимали, когда нужно было найти то, что не хочет находиться, или сломать то, что не ломается. Его слепота стала легендой. Говорили, что он слышит, как мыслит компьютер. Что он может определить, врёт ли заказчик, по биению его сердца на том конце провода.
Но Кингстаун изменил его. Здесь, вдали от техасской духоты и школьных коридоров, он впервые за долгие годы почувствовал что-то похожее на покой. Он выучил каждый звук этого города. Стук волн о пирс. Скрип старых рыбацких лодок, привязанных к причалу. Гудки паромов, которые ходят через озеро в Канаду. По субботам он выходил на набережную, садился на скамейку и слушал, как город живёт своей жизнью. Дети бегают, собаки лают, где-то играет музыка. Никто не трогал его, никто не дразнил. Здесь он был просто частью пейзажа.
Сейчас Мартини Блекеро живёт в квартире, которая больше напоминает мозг гигантского насекомого. Стены увешаны динамиками, микрофоны торчат из каждого угла. Он подключён к миру через тысячи проводов. Он слушает, как дышит ночной Кингстаун, и знает о нём всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто собирается сбежать из города с чужими деньгами.
Но внутри него по-прежнему живёт семилетний мальчик, ослепший вспышкой, и шестнадцатилетний подросток, готовый убить за одно оскорбление. Они никогда не замолкают. Они просто ждут своего часа, спрятанные глубоко внутри, под шум озера Гурон и шелест мичиганского ветра.
Итоги
1. Частичный обход Power Gaming 1x2 (Крайм) 1x3 (Госник)
Фамилия: Blackero
Дата рождения: 11.05.1982
Место рождения: Остин, штат Техас, США
Национальность: USA
Рост: 186
Вес: 76
Телосложение: Накаченное
Цвет волос: Темно-Бирюзовые
Цвет глаз: Белые
Татуировки: Имеются
Родители
Джейкоб Блекеро всегда говорил, что звук работающего двигателя — это музыка. В их маленьком доме в пригороде Остина эта музыка не замолкала никогда. Отец приносил её на своей промасленной спецовке, въедался в поры кожи, в обивку старого дивана и в волосы семилетнего Мартини, который засыпал под мерный стук отцовского ключа, бьющего по металлу.
Детство
Тот день Мартини помнит не картинками, а ощущениями. Помнит липкую влажность воздуха после прошедшего ливня, когда они с отцом снова полезли в нутро старого «Мустанга». Помнит холодную гладкость ключа, который отец сжал в своей ладони, а потом разжал пальцы, чтобы Мартини сам подал инструмент. Помнит вибрацию металлического крыла, к которому он прислонился свободной рукой. А потом была вспышка. Он не увидел её глазами, но она прожгла сознание добела. В ушах застыл не столько хлопок, сколько странный, чмокающий звук, с которым его тело рухнуло на бетонный пол.
Красный цвет — последнее, что успел запечатлеть его мозг. Красный — это цвет боли, цвет оборванной жизни.
После больницы дом превратился в тишину. Мать, Клара, перестала смеяться, хотя её руки остались такими же нежными. Отец перестал разговаривать. Мартини слышал, как по ночам Джейкоб ходит по гостиной, и шаги его были тяжелее обычного — он будто тащил на плечах невидимый мотор, который не мог починить. Иногда к этим шагам примешивался звон стекла и булькающий звук, когда отец наливал себе виски. Мать плакала в подушку, думая, что сын спит, но Мартини научился слышать даже то, как слеза скатывается по её щеке и впитывается в наволочку.
Мир научил его слышать заново. Школа для слепых дала инструменты — брайлевские выпуклости под пальцами, трость, которой нужно выстукивать дорогу. Но настоящую науку Мартини постиг сам: он понял, что темнота — не пустота. Темнота — это холст, на котором звуки рисуют карту. Шорох шин за окном говорил о дожде, эхо шагов в коридоре рассказывало о росте и весе человека, скрип половицы под ковром предупреждал об опасности.
Юность
Родители, мучимые виной и жалостью, решили, что лучшим подарком для сына будет «нормальная жизнь». Когда Мартини исполнилось тринадцать, его перевели из специализированной школы в обычную. Им казалось, что так он быстрее адаптируется к миру. Они ошибались.
Адаптация, которую устроили ему сверстники, была хуже той вспышки в гараже.
Сначала они просто не замечали его, обходя стороной, как больное животное. Потом начали замечать — чтобы пнуть. Брэд, здоровенный парень из параллельного класса, первым понял, что Мартини — идеальная жертва. Слепой мальчик не мог дать сдачи, не мог увидеть обидчика в лицо и пожаловаться. Это было весело.
— Блекеро, ты чё, спишь с открытыми? — орал Брэд в коридоре, и его свита ржала так, что стены вибрировали. — Эй, глядите, как он головой вертит! Локаторы ищут, куда убежать?
Мартини научился сжиматься внутри. Он выучил расписание обидчиков, маршруты, по которым они ходят, акустику коридоров. Он стал невидимкой, стараясь слиться со стеной. Но они находили его везде. Трость выбивали из рук так, что она с гулким стуком падала на кафель. Учебники прятали в мусорку. На физкультуре кидали в него баскетбольным мячом, дразня: «Лови, слепой!»
Учителя молчали. Им было проще не замечать «детские шалости», чем разбираться в проблемах инклюзивности. Клара приходила на редкие собрания, тихо выслушивала заверения, что всё под контролем, и уходила, чтобы снова пропадать на суточных дежурствах. Джейкоб в школу не ходил вовсе — он стеснялся, боялся, что его запах масла и перегара только усугубит положение сына.
Слом наступил в шестнадцать.
Мартини уже знал, что внутри него живёт два человека. Один — тихий, рассудительный парень, который учился на отлично, потому что слух и память заменяли ему конспекты. Второй просыпался, когда обида переполняла голову. Это был холодный, расчётливый зверь, для которого не существовало авторитетов, а только источники звука.
В тот день Брэд подкараулил его у раздевалок. Мартини услышал, как скрипнули кеды, как изменился поток воздуха, и понял — загнали в угол. Рядом с Брэдом дышала девушка, пахло её духами и чужим адреналином. Брэд схватил его за затылок, сжимая пальцы так, что кожа на голове натянулась.
— Слышь, Блекеро, — прошипел он прямо в ухо, брызгая слюной. — А девки тебя хоть хотят? Как ты их ищешь? На ощупь? Шаришь по стенкам руками, как по дому престарелых?
Мир сузился до одной точки. До точки, где билась сонная артерия на шее Брэда. Мартини не видел её, но он слышал, как кровь пульсирует в ней с частотой сто ударов в минуту. Агрессия захлестнула не как волна — она ударила, как тот самый разряд из гаража. Но если тогда он потерял сознание, то сейчас сознание стало предельно ясным, стерильным и острым, как скальпель.
Он ушел вниз, уходя от захвата, — пластично, как кошка. Адреналин обострил слух до невозможного. Он слышал не просто шаги, а трение ниток кроссовок о стельки. Не просто дыхание, а бульканье слизи в лёгких. И когда он вскочил, его кулак сложился идеально, чтобы нанести удар не в пустоту, а ровно в ту точку, откуда исходил голос, — в адамово яблоко.
Хруст. Всхлип. Тело Брэда осело на пол. Мартини стоял над ним, тяжело дыша, но не от усталости — от восторга. В ушах звенела тишина, в которой отчётливо билось сердце поверженного врага. Он наклонился, нашёл свою трость и сказал в пустоту, но так, чтобы услышали все, кто там стоял:
— Ещё раз подойдёшь, я тебя задушу. Буду слушать, как воздух из тебя выходит. Это просто. Мне даже смотреть не надо.
Больше его не трогали. Но и не принимали. Он стал изгоем, которого боятся, а это, как выяснилось, ничем не лучше участи жертвы. Психологическая травма въелась в него намертво. Теперь любой намёк на его слепоту, любое оскорбление в сторону его неполноценности включало рубильник. Он не злился постепенно — он взрывался мгновенно, и в эти секунды становился опаснейшим хищником. Контролировать это он не умел. Да и не хотел учиться.
Юность
Родители, мучимые виной и жалостью, решили, что лучшим подарком для сына будет «нормальная жизнь». Когда Мартини исполнилось тринадцать, его перевели из специализированной школы в обычную. Им казалось, что так он быстрее адаптируется к миру. Они ошибались.
Адаптация, которую устроили ему сверстники, была хуже той вспышки в гараже.
Сначала они просто не замечали его, обходя стороной, как больное животное. Потом начали замечать — чтобы пнуть. Брэд, здоровенный парень из параллельного класса, первым понял, что Мартини — идеальная жертва. Слепой мальчик не мог дать сдачи, не мог увидеть обидчика в лицо и пожаловаться. Это было весело.
— Блекеро, ты чё, спишь с открытыми? — орал Брэд в коридоре, и его свита ржала так, что стены вибрировали. — Эй, глядите, как он головой вертит! Локаторы ищут, куда убежать?
Мартини научился сжиматься внутри. Он выучил расписание обидчиков, маршруты, по которым они ходят, акустику коридоров. Он стал невидимкой, стараясь слиться со стеной. Но они находили его везде. Трость выбивали из рук так, что она с гулким стуком падала на кафель. Учебники прятали в мусорку. На физкультуре кидали в него баскетбольным мячом, улюлюкая: «Лови, слепой!»
Учителя молчали. Им было проще не замечать «детские шалости», чем разбираться в проблемах инклюзивности. Клара приходила на редкие собрания, тихо выслушивала заверения, что всё под контролем, и уходила, чтобы снова пропадать на суточных дежурствах. Джейкоб в школу не ходил вовсе — он стеснялся, боялся, что его запах масла и перегара только усугубит положение сына.
Слом наступил в шестнадцать.
Мартини уже знал, что внутри него живёт два человека. Один — тихий, рассудительный парень, который учился на отлично, потому что слух и память заменяли ему конспекты. Второй просыпался, когда обида переполняла чашу. Это был холодный, расчётливый зверь, для которого не существовало авторитетов, а только источники звука.
В тот день Брэд подкараулил его у раздевалок. Мартини услышал, как скрипнули кеды, как изменился поток воздуха, и понял — загнали в угол. Рядом с Брэдом дышала девушка, пахло её духами и чужим адреналином. Брэд схватил его за затылок, сжимая пальцы так, что кожа на голове натянулась.
— Слышь, Блекеро, — прошипел он прямо в ухо, брызгая слюной. — А девки тебя хоть хотят? Как ты их ищешь? На ощупь? Шаришь по стенкам руками, как по дому престарелых?
Мир сузился до одной точки. До точки, где билась сонная артерия на шее Брэда. Мартини не видел её, но он слышал, как кровь пульсирует в ней с частотой сто ударов в минуту. Агрессия захлестнула не как волна — она ударила, как тот самый разряд из гаража. Но если тогда он потерял сознание, то сейчас сознание стало предельно ясным, стерильным и острым, как скальпель.
Он ушел вниз, уходя от захвата, — пластично, как кошка. Адреналин обострил слух до невозможного. Он слышал не просто шаги, а трение ниток кроссовок о стельки. Не просто дыхание, а бульканье слизи в лёгких. И когда он вскочил, его кулак сложился идеально, чтобы нанести удар не в пустоту, а ровно в ту точку, откуда исходил голос, — в адамово яблоко.
Хруст. Всхлип. Тело Брэда осело на пол. Мартини стоял над ним, тяжело дыша, но не от усталости — от восторга. В ушах звенела тишина, в которой отчётливо билось сердце поверженного врага. Он наклонился, нашёл свою трость и сказал в пустоту, но так, чтобы услышали все, кто там стоял:
— Ещё раз подойдёшь, я тебя задушу. Буду слушать, как воздух из тебя выходит. Это просто. Мне даже смотреть не надо.
Больше его не трогали. Но и не принимали. Он стал изгоем, которого боятся, а это, как выяснилось, ничем не лучше участи жертвы. Психологическая травма въелась в него намертво. Теперь любой намёк на его слепоту, любое оскорбление в сторону его неполноценности включало рубильник. Он не злился постепенно — он взрывался мгновенно, и в эти секунды становился опаснейшим хищником. Контролировать это он не умел. Да и не хотел учиться.
Взрослая жизнь
Окончив школу, Мартини собрал рюкзак и уехал. Не просто из Остина — он рвал с прошлым начисто. Выбор пал на Кингстаун, маленький городок на берегу озера Гурон в штате Мичиган. Его привлекло описание в каком-то старом блоге: «Город, где ветер дует так, что слышно, как растёт трава». Мартини тогда усмехнулся — ему это подходило.
Он снял квартиру на втором этаже старого кирпичного здания на набережной. Запах воды, холодный и сырой, быстро въелся в его вещи, вытеснив запах техасского машинного масла. Кингстаун оказался местом, где тишина не была пустой. Гул озера по ночам напоминал дыхание спящего великана. Крики чаек резали воздух, как ножом. Зимой здесь выло так, что стены вибрировали, и Мартини научился различать оттенки этого воя: северный ветер свистит иначе, чем западный.
Здесь он поступил в колледж. Выбрал IT, потому что это был мир, где глаза не нужны. Он создал себе интерфейс, который разговаривал с ним. Код он не видел — он слышал его. Каждая строчка имела свой тон, своё звучание. Для него вирус в сети звучал как фальшивая нота в идеальной симфонии.
Кингстаун встретил его настороженно. Маленькие города не любят чужаков, а уж слепых чужаков подавно. Соседи сначала косились, но Мартини быстро дал понять, что не нуждается в жалости. Он знал, что за тонкими стенами его квартиры шепчутся старухи, обсуждая «того странного парня, который всё время слушает что-то в наушниках». Он слышал их сквозь розетки, слышал сквозь вентиляцию, и иногда это было забавно.
Он не пошёл работать в корпорации. Его характер не выносил начальников, которые могли бы смотреть на него сверху вниз. Он стал тенью. Хакером-детективом, которого нанимали, когда нужно было найти то, что не хочет находиться, или сломать то, что не ломается. Его слепота стала легендой. Говорили, что он слышит, как мыслит компьютер. Что он может определить, врёт ли заказчик, по биению его сердца на том конце провода.
Но Кингстаун изменил его. Здесь, вдали от техасской духоты и школьных коридоров, он впервые за долгие годы почувствовал что-то похожее на покой. Он выучил каждый звук этого города. Стук волн о пирс. Скрип старых рыбацких лодок, привязанных к причалу. Гудки паромов, которые ходят через озеро в Канаду. По субботам он выходил на набережную, садился на скамейку и слушал, как город живёт своей жизнью. Дети бегают, собаки лают, где-то играет музыка. Никто не трогал его, никто не дразнил. Здесь он был просто частью пейзажа.
Сейчас Мартини Блекеро живёт в квартире, которая больше напоминает мозг гигантского насекомого. Стены увешаны динамиками, микрофоны торчат из каждого угла. Он подключён к миру через тысячи проводов. Он слушает, как дышит ночной Кингстаун, и знает о нём всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто собирается сбежать из города с чужими деньгами.
Но внутри него по-прежнему живёт семилетний мальчик, ослепший вспышкой, и шестнадцатилетний подросток, готовый убить за одно оскорбление. Они никогда не замолкают. Они просто ждут своего часа, спрятанные глубоко внутри, под шум озера Гурон и шелест мичиганского ветра.
Итоги
1. Частичный обход Power Gaming 1x2 (Крайм) 1x3 (Госник)
Последнее редактирование:
