- Автор темы
- #1
Общая информация
ФИО: Kostya Avermont | Костя Авермонт
Дата рождения: 03.09.1992
Возраст: 34 года
Пол: Мужской
Национальность: Американец (армяно-русские корни)
Рост: 183 см
Телосложение: Худощавое, жилистое
Цвет глаз: Карий
Татуировки: есть
Шрамы: нет
ID-идентификатор: 277681
Семейное положение: Не женат
Детство
Костя Авермонт родился 3 сентября 1992 года в армянском городе Гюмри в год, когда республика жила без света, без газа и почти без надежды. Роды принимали при свечах и керосиновой лампе: электричество в тот месяц давали примерно на полтора часа в сутки, и точного расписания не существовало ни у кого. Мать рассказывала, что медсестра держала лампу над столом и негромко ругалась, потому что фитиль всё время садился. Его отец, Арсен Авермонт, был родом из Ленинакана так Гюмри назывался до девяностого года. В декабре 1988-го, когда землетрясение сложило город за сорок секунд, Арсену было двадцать три, и он вместе с сотнями таких же парней десять дней разбирал завалы голыми руками. Мать Кости, Наталья Соловьёва, приехала туда через четверо суток после трагедии — молодой медсестрой в составе бригады, отправленной из Ростова-на-Дону. Она должна была пробыть в Армении три недели. Осталась почти на семь лет. Первые годы жизни Костя провёл во временном домике металлическом вагончике, каких после землетрясения по городу стояли тысячи. И именно там, задолго до того, как он увидел первый в своей жизни компьютер, сложилась главная особенность его мышления. Семья жила не по часам, а по слухам. Никто не объявлял заранее, когда включат свет: об этом узнавали от соседей, от знакомого на подстанции, от женщины из очереди за хлебом. Тот, кто узнавал первым, успевал вскипятить воду, помыть ребёнка, зарядить фонарь и просушить одежду. Тот, кто узнавал последним, сидел в темноте до следующего дня. Костя не помнил этого сам, но слышал эту историю столько раз, что она стала частью его собственной памяти: отец влетает в домик, говорит одно слово «дают» и все начинают двигаться одновременно. Мать много лет спустя сформулировала это точнее всех: в тот год мы жили не на еде, а на информации. В 1995 году, когда стало ясно, что работы в Гюмри не будет ещё много лет, семья перебралась в Ростов-на-Дону, к родне матери. Место оказалось выбрано почти символично: осели в Пролетарском районе — там, где стоит бывшая Нахичевань-на-Дону, армянский город, основанный переселенцами в восемнадцатом веке и позже вошедший в состав Ростова. Костя рос в квартале, где на одной улице говорили по-русски, а во дворе через дорогу по-армянски, и обе речи были ему одинаково своими. Тогда же случилась вторая история, которую в семье пересказывали годами. В паспортном столе фамилию записали короче, чем она звучала: служащий услышал так, как услышал, и вписал «Авермонт». Отец пришёл переделывать на следующий день, но ему объяснили, что исправление это новая очередь, новые справки и ещё три месяца ожидания, а семье нужны были документы сейчас. Арсен махнул рукой. Так и осталось. Косте было три года, и он, разумеется, ничего не понял, — но когда ему было десять, он впервые сформулировал для себя вопрос, который потом определил всю его жизнь: получается, чужой человек за десять секунд изменил то, как их семью будут называть следующие сто лет, и никто ничего не смог сделать. Дом жил на два уклада. По будням русская школа, тетради, разговоры с матерью на кухне, её вечное «а ты сам подумай, почему так». По выходным — армянское застолье у двоюродного дяди Ашота, где собиралось по двадцать человек, где младшие вставали, когда входил старший, и где отец мог на весь стол сказать сыну одну короткую фразу, после которой тот молчал полчаса. Мать научила его задавать вопросы. Отец научил отвечать за сказанное и помнить, кому и чем ты обязан. Первый компьютер Костя увидел в 2001 году, в отцовском гаражном автосервисе. Машину поставили под бухгалтерию: заказ-наряды, склад, долги клиентов. Девятилетнего Костю не подпускали, и именно поэтому он не мог оторваться. Его не интересовали игры, которые туда потом поставили. Его поразило другое: серый ящик знал про их дело всё. Сколько заработали, кто не заплатил, что лежит на складе. Взрослые мужики спорили о цифрах, а потом кто-то открывал таблицу и спор заканчивался. Костя запомнил это очень чётко: побеждает не тот, кто громче, а тот, у кого открыт файл. Через два года в их районе появился компьютерный клуб. Мальчишки бежали туда за играми, Костя ходил туда за другим. Он садился так, чтобы видеть стойку администратора, и смотрел не в свой монитор, а на его экран. Администратор одним движением давал время, отбирал время, отключал любого посреди партии, видел, кто чем занят на всех пятнадцати машинах сразу. Пацаны его упрашивали, приносили ему сигареты, договаривались. Одиннадцатилетний Костя сделал вывод, который потом только уточнял: власть в этой комнате не у того, кто лучше играет, а у того, у кого есть доступ. Окончательно всё сошлось в 2004 году. Партнёр отца, человек, которого в доме считали почти родственником, переоформил на себя часть бизнеса второй бокс, оборудование и договор аренды. Всё было сделано бумагами, и бумаги были в порядке. Слово Арсена Авермонта, которое два десятка лет стоило в их среде дороже расписки, против этих бумаг не значило ничего. Костя, двенадцатилетний, сидел на кухне и смотрел, как его отец человек, который на спор заносил холодильник на пятый этаж, — оказался бессилен перед подшитой папкой. Тогда он и понял то, что позже назвал самой честной вещью, которой его научило детство: реальность — это не то, что было на самом деле, а то, что записано. И записи кто-то ведёт. Вопрос только в том, кто именно.
Юность
Свой первый компьютер Костя получил весной 2005 года, в двенадцать лет. Мать работала в районной поликлинике, там списывали старую технику, и она уговорила завхоза отдать один из системных блоков по документам он уже не существовал. Машина была слабая, шумная, с диском, который щёлкал перед смертью. Для поликлиники это был мусор. Для Кости — первая система, которую можно было ломать без разрешения. Он и ломал. Первые полгода прошли в бесконечных переустановках: он менял настройки, не понимая последствий, и раз в неделю получал машину, которая не загружалась. Соседский парень показал ему, как переставить систему с диска, и на этом помощь закончилась — дальше Костя разбирался сам. Именно эти полгода дали ему навык, который позже оказался важнее любых знаний: он перестал бояться сломать. Ошибка перестала быть катастрофой и стала информацией. Если что-то отвалилось — значит, ты что-то сделал, и теперь надо вспомнить, что именно. Его почти не тянуло к играм. Ровесники осваивали новые релизы, Костя осваивал то, что под ними: файловую систему, службы, реестр, порядок загрузки. Ему было интересно не пользоваться готовым, а понимать, из чего оно собрано. К четырнадцати годам он уже видел разницу между двумя типами людей за одним и тем же экраном: одни знают, куда нажать, другие знают, почему это работает. Себя он с самого начала относил ко вторым и относился к первым без высокомерия, но и без интереса. Дома был диалап, а с 2006-го нормальный проводной интернет, и вместе с ним открылся русскоязычный сегмент сети: форумы, самиздатовские переводы, статьи, сканы старых учебников, которые никто уже не переиздавал. Костя читал очень много и писал очень мало. На форумах он почти не задавал вопросов — сначала потому что стеснялся, потом потому что заметил закономерность: тот, кто спрашивает готовое решение, получает готовое решение и через месяц снова не понимает, что делает. Он рано разделил для себя два лагеря — тех, кто копирует чужие инструменты, и тех, кто разбирается в устройстве. Первых было большинство, и они очень громко о себе заявляли. Костя пошёл вторым путём, хотя он был медленнее и не давал быстрых результатов. В школе информатику вёл Валерий Петрович — пожилой инженер, попавший в педагогику после закрытия завода. Он один заметил, что мальчик с обесцвеченными волосами сидит на его уроках не из-под палки. Именно он дал Косте первые серьёзные книги — толстые, скучные, ещё советского издания, про архитектуру вычислительных систем и передачу данных. И он же сказал ему фразу, которую Костя помнит до сих пор: любую систему проектировали люди, а значит, в ней обязательно есть место, где кто-то устал. Примерно тогда же случился его личный экзамен. Школьный электронный журнал вёлся на общем компьютере в учительской, и Костя, помогавший Валерию Петровичу настраивать сеть, довольно быстро понял, как всё устроено и что именно он может изменить. Он не тронул ничего. Не из страха и не из уважения к правилам, а из-за отцовской формулировки, которая к тому времени сидела в нём глубже любых школьных наставлений: думай не о том, можешь ли ты это сделать, а о том, что будет после. Изменённая оценка живёт неделю, а репутация годы. Так у него сложилось не «нельзя», а «невыгодно», и эта граница держалась потом гораздо крепче, чем чужой запрет. Отдельную роль сыграла мать. В 2007 году её перевели в регистратуру, где как раз внедряли электронную базу пациентов, и она, женщина сорока с лишним лет, панически боялась этой программы. Костя приходил после школы и разбирался вместе с ней. И то, что он там увидел, произвело на него впечатление сильнее любой книги: вся жизнь нескольких тысяч человек диагнозы, адреса, телефоны, семьи лежала в базе, к которой доступ был у полутора десятков усталых людей, а пароль был написан маркером на бумажке под клавиатурой. Не потому, что кто-то злой, а потому, что в ночную смену иначе не успеть. Именно тогда он окончательно перестал думать о защите информации как о технической задаче. Он понял, что системы почти никогда не ломаются сами: их ломает человеческая усталость, спешка и привычка идти самым коротким путём. Английский Костя начал учить всерьёз в пятнадцать лет, и мотивация была сугубо практической. Всё, что действительно стоило прочитать, было написано по-английски, а любительские переводы врали и опаздывали на годы. Он ходил не на курсы, а сидел с бумажным словарём над техническими текстами сначала переводил абзац по сорок минут, через год читал почти свободно, хотя говорил при этом плохо и с сильным акцентом. Разговорная речь подтянулась гораздо позже, уже в Штатах. Внешность появилась в те же годы. В четырнадцать он услышал тяжёлую музыку, в шестнадцать отрастил и обесцветил волосы, начал носить чёрное и подводить глаза и получил дома настоящую войну. Отец воспринял это как личное оскорбление и говорил об этом на весь подъезд. Мать не понимала тоже, но садилась и спрашивала. Помирила их бабушка Сирануш: посмотрела на внука, усмехнулась и сказала Арсену, что волосы отрастают заново, а сын нет. Отец перестал ругаться, хотя одобрять так и не начал. Внешность осталась с Костей навсегда и не только как то, что он однажды отстоял против всех. Он довольно быстро заметил побочный эффект: люди, глядя на него, делали выводы мгновенно и почти всегда неверные. Взрослые видели бездельника, ровесники — позёра, и никому не приходило в голову, чем он занимается по ночам. Он тогда ещё не знал слова «прикрытие», но пользовался этим совершенно осознанно. К семнадцати годам вокруг него сложились два разных круга, которые почти не пересекались. Русский школьная и клубная среда, музыканты, ребята из компьютерного клуба, знакомые по форумам. Армянский родня, гаражи, старшие с рынка, друзья отца. Компьютеры к тому времени появились у всех, а разбирался в них мало кто, и Костя чинил и настраивал и там, и там. Его первая по-настоящему взрослая работа пришла из армянского круга: у знакомого отца рассыпался диск, на котором лежала вся бухгалтерия его точки, и восстановить её официально было и долго, и опасно. Костя провозился двое суток, вытащил почти всё и получил больше, чем стипендия за месяц. Тогда он и понял простую вещь: то, чем он занимался из любопытства, стоит денег и, что важнее, стоит доверия.
Образование
В 2009 году Костя поступил в Ростовский колледж связи и информатики на специальность, связанную с компьютерными сетями. Выбор он сделал сам и впервые в жизни настоял на своём без скандала. Мать хотела, чтобы сын пошёл в медицинский или экономический туда, где «есть корочка и есть работа». Отец к выбору отнёсся равнодушно: он всё ещё считал, что сын в итоге вернётся в сервис. Колледж дал ему три вещи, за которые Костя до сих пор благодарен. Первая систематика: то, что он до этого собирал кусками по форумам и книгам, наконец выстроилось в порядок, где сеть, оборудование, протоколы и операционная система заняли свои места и перестали быть отдельными фокусами. Вторая терминология: он научился называть вещи так, как их называют специалисты, и это оказалось важнее, чем кажется, потому что человек, который говорит на языке отрасли, получает совсем другие ответы. Третья дисциплина документирования: преподаватель по лабораторным работам был занудой и заставлял описывать каждый шаг, и Костя, ненавидевший это два года, потом всю жизнь вёл записи по любой задаче. Чего колледж не дал актуальности. Программа отставала от реальности лет на пять, а в его области пять лет — это эпоха. Практическую часть он добирал сам, и именно самообразование стало основным. Дома у него постепенно собрался стенд из четырёх списанных машин, купленных за копейки на радиорынке: он поднимал на них сеть, разносил роли, ломал собственные конфигурации и восстанавливал их, чтобы понять, что именно ломается первым. Всё это делалось на своём железе, в своём углу комнаты, и мать долго не могла понять, почему в квартире гудит четыре компьютера, если сын всё равно сидит только за одним. Учился он слоями и принципиально не пропускал уровни. Сначала железо: почему машина устроена так, а не иначе. Потом операционная система. Потом сеть и то, как компоненты договариваются между собой. И только потом то, что его интересовало с самого начала: как в этой конструкции устроены доступ, подтверждение личности и защита данных. Он видел, как многие с форумов сразу прыгали на последний уровень, минуя первые три, и умели повторять чужие действия, но не умели объяснить ни одного из них. Такой человек беспомощен в тот момент, когда всё пошло не по инструкции, а не по инструкции идёт почти всегда. К двадцати годам у него сформировался собственный взгляд на предмет, который он с тех пор не менял. Взлом сам по себе Костю никогда не увлекал: в нём не было ни азарта, ни ощущения победы. Его занимал другой вопрос почему грамотно спроектированная система всё равно оказывается уязвимой. Ответ, к которому он приходил снова и снова, был всегда один и тот же, и он был не техническим. Система ломается там, где в неё встроен человек: тот, кто спешит, кто работает вторую смену, кто записал пароль под клавиатурой, потому что иначе физически не успевает. Мать в регистратуре была этим человеком, и он никогда её за это не осуждал. Он просто понял, что настоящая специализация лежит не в машине, а на стыке машины и того, кто с ней работает. Именно поэтому Костя всегда считал, что половина его профессии — это внимание к людям, и в этом отношении отцовское воспитание дало ему больше, чем любой учебник. Высшего образования он так и не получил. После колледжа в 2012-м подавал документы в институт, отучился один семестр и забрал их обратно: программа была слабее того, что он уже знал, а времени отнимала столько, что не оставалось на настоящее обучение. Диплома он не стыдится и не оправдывается за него — единственное, что имеет значение в его области, это способность решить задачу, которую до тебя никто не решил. Три языка тоже стали частью его образования, и все три занимают разные места. Русский — язык, на котором он думает, спорит и ведёт записи. Армянский язык семьи, застолья и уважения; говорит свободно, читает заметно медленнее и всегда честно это признаёт. Английский язык профессии, выученный ради документации задолго до того, как появилась мысль об эмиграции.
Взрослая жизнь
В 2011 году умерла бабушка Сирануш последний человек, державший семью в Гюмри. Через год у отца случился первый инфаркт, сервис пришлось продать, и в доме впервые всерьёз заговорили о переезде. Двоюродный брат отца, Ашот, уехал в Штаты ещё в девяносто пятом и осел в Лос-Сантосе, в том районе, где к тому времени сложилась плотная армянская община: свои магазины, своя церковь, свои мастерские с дублированными вывесками. Он много лет звал Арсена к себе. В 2013 году, после долгой бумажной волокиты по линии воссоединения семьи, Авермонты прилетели в Сан-Андреас. Косте был двадцать один год. Первые два года были тяжёлыми и унизительными. Диплом колледжа здесь не значил ничего, разговорный английский оставался плохим, а на любую нормальную работу требовался опыт в стране, которого не было. Днём он работал у дяди в автосервисе сначала мойщиком, потом слесарем. Руки у него были хорошие, отцовская школа никуда не делась, но это была не его жизнь, и он это знал. Выход нашёлся там же, где и работа. У общины были магазины, точки, залы, склады и у всех у них были компьютеры, кассы, камеры, сети и учёт, в которых не разбирался никто. Костя начал заниматься этим по вечерам: настроить, соединить, восстановить, объяснить хозяину, почему нельзя ставить один и тот же пароль на всё. Через год его знали в квартале как «мальчика, который чинит компьютеры». Сначала к нему шли из уважения к отцу он был сыном Арсена Авермонта, и этого хватало для доверия. Потом перестали вспоминать про отца и стали звать по имени. Параллельно открылся второй круг. В районе у побережья, где селились приезжие из бывшего Союза, работал небольшой клуб, куда Костя зашёл однажды просто потому, что услышал знакомую речь. Через месяц он там уже подрабатывал сначала со звуком, потом с сетью и камерами, потом закрывал смены. Здесь никто не знал, чей он сын, и здесь он был сам по себе. И запросы здесь были другими. Восстановить удалённое. Понять, кто из своих сливает информацию конкурентам. Разобраться, куда ушли деньги. Проверить человека, который слишком гладко рассказывает о себе. В 2015 году умер отец. На похоронах собралось больше двухсот человек, и Костя впервые осознал, скольким людям Арсен когда-то что-то сделал, ни разу об этом дома не сказав. Мать после этого замкнулась и почти перестала выходить, но возвращаться было некуда. Переломным стал 2017 год. Гаяне, семидесятилетняя подруга бабушки, знавшая Костю с трёх лет, потеряла все свои сбережения её вели полгода, вежливо, по телефону и почте, под видом инвестиций, и в итоге она отдала всё, что копила двадцать лет. Полиция приняла заявление и на этом закончила: деньги ушли за границу, суммы для серьёзного расследования не хватало. Костя занимался этим четыре месяца. Он не сделал ничего эффектного он просто оказался терпеливее их. Люди, работавшие с Гаяне, были аккуратны в главном и небрежны в мелочах, и этих мелочей за полгода общения накопилось достаточно, чтобы понять, кто за этим стоит и через кого проходят деньги. Результат он отдал не в полицию, а семье. Часть денег вернулась. После этой истории всё изменилось. Он ничего о себе не рассказывал, но в обеих общинах и в армянской, и в русскоязычной очень быстро узнали, что есть человек, который умеет находить то, что найти нельзя. Запросы пошли другие, и далеко не все были чистыми. Именно тогда Костя выработал правила, которые с тех пор не нарушал: он не работает против своих; не лезет в личную переписку частных людей без действительно веской причины; никогда не переносит информацию из одного круга в другой; и не берётся за задачу, пока не понимает, чем всё закончится и для кого. Каждое из этих правил стоило ему денег, а два раза — отношений с людьми, которых он считал близкими. Он не жалеет ни разу. В 2019 году семья получила гражданство. В американских документах фамилию записали как AVERMONT в том же коротком виде, в каком она осела ещё в ростовском паспортном столе двадцать четыре года назад. В личной карточке штата Костя настоял на сохранении полной формы, Avermontjan, и это был единственный пункт, из-за которого он спорил с клерком почти час. Он сам понимал, что со стороны это выглядит мелочью. Для него это была единственная возможность отыграть назад ту десятисекундную запись, из-за которой когда-то всё и началось. К 2022 году он выгорел. Слишком много чужих историй, слишком много ночей, слишком много людей, которые считали, что раз он может значит, должен. Почти два года он держался только чистой работы: сети, аудит, восстановление данных, обслуживание бизнесов. Оборудование не продал, привычек не бросил, но от всего остального отошёл. Тогда же он окончательно перебрался в Лос-Сантос, снял жильё поближе к центру и начал работать исключительно на себя. Старые связи никуда не делись, и постепенно вернулись но уже на его условиях.
Настоящее время
Сегодня Косте Авермонту тридцать четыре года. Внешне он почти не изменился с двадцати: обесцвеченные до белого волосы, тёмные очки, подведённые глаза, серьги, чёрная одежда. Люди, видящие его впервые, делают выводы мгновенно и почти всегда ошибаются принимают за музыканта, за наркомана, за человека, который старается привлечь внимание. Он давно перестал это исправлять и, честно говоря, считает это своим рабочим преимуществом: специалиста в нём не подозревают ровно до того момента, пока он сам не захочет. Разговаривает мало и негромко, голос не повышает практически никогда. В разговоре предпочитает дослушать до конца, а потом ответить коротко и один раз. Люди, работавшие с ним, отмечают одно и то же: он задаёт неудобно точные вопросы и очень плохо реагирует, когда ему рассказывают не всё. Слово «хакер» Костя о себе не употребляет и от киношного образа держится подальше. Для него это не про скорость и не про эффектные экраны. Это про терпение умение сидеть на одной задаче неделями, когда ничего не происходит. Про внимание к деталям, которые все остальные считают несущественными. И прежде всего про людей: его основной рабочий инструмент не техника, а понимание того, что человек по ту сторону системы устал, торопится и почти наверняка пошёл самым коротким путём. Всё, что он делает сегодня, выросло из трёх картинок, стоящих у него перед глазами с детства: отец, бессильный против чужой подшитой папки; администратор компьютерного клуба, у которого одного есть доступ; и пароль, написанный маркером на бумажке под клавиатурой матери. Собственную информационную гигиену он держит на уровне, который окружающим кажется паранойей. Ничего по-настоящему важного о себе он не хранит в цифровом виде, рабочие записи ведёт от руки в бумажных блокнотах, в сети никогда не появляется под настоящим именем и не смешивает контакты разных кругов на одном устройстве. Он объясняет это просто: человек, который двадцать лет находит чужие следы, слишком хорошо знает, как они выглядят. Костя по-прежнему живёт между двумя средами и не собирается выбирать. Армянская линия это семья, старшие, обязательства, церковь, куда он ходит два раза в год, и репутация отца, за которую он всё ещё отвечает. Русская линия это мать, язык, на котором он думает, музыка, побережье и та часть города, где его знают лично, а не по родству. Он не меняет манеру поведения в зависимости от того, с кем говорит, и в обоих кругах его знают под одним и тем же именем и одной и той же фамилией. Двойные корни для его работы не биографическая деталь, а рабочий инструмент. Он читает обе языковые среды изнутри: слышит, когда у собеседника армянский выученный, а не родной, различает ростовский говор от московского, понимает, что в одном круге прямой вопрос — норма, а в другом оскорбление. В том, чем он занимается, это решает больше, чем любая техника: чужому такие вещи не поручают ни там, ни там. Главное правило он соблюдает жёстко: услышанное в одном месте там и остаётся. Костя не торгует информацией, не сводит людей ради процента и не берёт на себя роль посредника между кругами. Именно поэтому его до сих пор принимают в обоих не потому, что он всем удобен, а потому, что он никогда не предлагал себя ни одной из сторон. Не женат. Отношения бывали, но ни одни не пережили его образа жизни: объяснять каждой новой женщине, почему он не говорит о работе, почему в три ночи уходит из дома и почему у него два телефона, ему быстро надоело. Он не считает это трагедией и не строит из этого драму. На левом предплечье у него набит армянский орнамент, скопированный с хачкара в Гюмри: он ездил туда один раз, в 2018 году, специально чтобы найти уцелевший камень возле того места, где стоял их домик. На правом дата 07.12.1988 и больше ничего. Посторонним он её не объясняет. К прошлому Костя относится без сожалений. Он родился в холодном доме без света, вырос между двумя языками, похоронил отца в чужой стране и сделал профессию из вопроса, который задал себе в двенадцать лет на ростовской кухне. Он не считает себя ни армянином, ни русским, ни американцем по отдельности, и на прямой вопрос об этом обычно отвечает, что фамилия у него одна и её достаточно.
Итоги
- Армянско-Русские корни | 5+ ранг в АМ и РМ без смены фамилии
- Высококвалифицированный хакер | Навыки хакера
